Девушка с голубой звездой

– Я могу и сам это сделать, – настойчиво сказал он, но рана была на задней части его икры, и ее было трудно разглядеть. Я понимала его сомнения. Религиозный еврей, он не имел права прикасаться к женщинам не из своей семьи.

– Ты не сможешь увидеть это место и дотянуться до него, – объяснила я.

– Я справлюсь, – не соглашался он.

– По крайней мере, позволь мне показать тебе, чтобы ты нашел рану. – Он неловко потянулся с мазью к ноге. – Немного правее, – указала я. – Вотри еще немного. – Он попытался наложить повязку на рану, но один из концов соскользнул. Прежде чем он успел возразить, я подхватила ее, вернула ее на место и замотала, затем поспешно отдернула руку.

Он отстранился.

– Спасибо, – ответил он, явно взволнованный. Он осмотрел повязку, прежде чем закатать штанину. – Ты молодец!

– Я хочу стать врачом, – выпалила я, мгновенно смутившись. Мысль казалась грандиозной и глупой.

Но Сол улыбнулся.

– У тебя все получится. – Уверенность в его голосе напомнила мне о папе, ведь он тоже ждал от меня большого будущего, сродни моим мечтам. Внутри сразу потеплело.

– Тебе не нужно это носить, – сказал Сол, указывая на папин кулон с чаем на шее, который звякнул, когда я встала.

– Ха! Кто бы говорил! – Как мог кто-то, кто носил кипу и цицит, чья семья повесила на дверь в комнату мезузу, сказать мне, что небезопасно носить простой кулон, указывающий на принадлежность к евреям? Суровая правда заключалась в том, что если нас поймают, у нас появятся проблемы посерьезнее, нежели те, что мы носим.

Он покачал головой.

– Я ношу, потому что того требует моя вера. А ты носишь как драгоценность.

– Как ты можешь так говорить? – ответила я, уязвленная. – Кулон принадлежал моему отцу.

И он значил намного больше, он связывал меня с ним и был последней частичкой надежды. Я отвернулась.

– Сэди, прости меня. Я имел в виду другое. Я не хотел обидеть тебя. Просто я беспокоюсь, – смущенно проговорил он и отвернулся в сторону.

– Я могу сама о себе позаботиться. Я не ребенок.

– Я знаю. – Наши взгляды встретились и на несколько секунд задержались, меня охватил электрический разряд. Он мне нравится, внезапно осознала я. До войны я мало думала о мальчиках и теперь пришла в замешательство, эта мысль была чуждой и странной, особенно в наших обстоятельствах. Разумеется, это была просто влюбленность. Сола ждала Шифра, а все остальное – плод моего воображения. Я резко отвернулась. Я взяла мешок с мусором, кувшин с водой и пошла по туннелю, возвращаясь к своему исходному заданию. Вода и мусор – поручения, которые выполняли мы с Солом, потому что для этого требовалось пролезть через одну сороковку[3], слишком узкую и неудобную для взрослых. Мы должны были спрятать мусор в таком месте, где мешок утонет незаметно, объяснил Павел, а не просто оставить у входа в канализацию, чтобы не выдать нашего присутствия. Я взяла мешок с мусором, зажала ручку кувшина с водой зубами и начала ползти по трубе, толкая их перед собой.

Когда я вышла из сороковки, я снова пошла по туннелю, нащупывая в полутьме стену и пригибаясь, чтобы не удариться головой. Я добралась до места соединения с большой трубой и опустила мешок для мусора в воду, стараясь не думать о реке внизу, которая могла унести меня с такой же легкостью, как отца. Я вновь и вновь проживала этот момент. Если бы я только дотянулась до него. Что стало с его телом? Он заслуживал достойных похорон. Отвернувшись от реки, я двинулась обратно и снова поползла через сороковку. Я прошла мимо входа в комнату и направилась в другую сторону, где мы набирали чистую воду из протекающей трубы. В нескольких шагах от комнаты, перед решеткой канализации я остановилась снова. Наше укрытие находилось недалеко от главной рыночной площади в Дебниках, рабочем районе на южном берегу реки, всего в нескольких километров западнее Подгуже, где находилось гетто. Сегодня была суббота, базарный день, и я слышала, как торговцы нахваливают свои товары. Я стояла, слушая, как покупатели просят товары, вдыхая аромат жареного мяса и соленой рыбы, и вспоминая времена, когда я была частью всего этого. Я прошла немного дальше и остановилась под протекающей трубой, тянувшейся над моей головой вдоль канализационной стены. Я прикрепила ткань, как показывала мама, чтобы вода стекала в кувшин. Пока он наполнялся, я вслушивалась в базарный шум. Я распознавала ритмы города по его звукам так, как не могла представить на поверхности: предрассветный скрежет повозок и полуденные шаги людей. Ночью улицы затихали, так как все возвращались домой до наступления комендантского часа. Наша комната находилась как раз под костелом Святого Станислава Костки, и по воскресеньям мы могли слышать пение прихожан, распевы церковного хора, доносившееся через решетку.