Девушка с голубой звездой

Я хотела спросить, как у нее язык повернулся сказать такое. Мысль о жизни на поверхности с приятными, нормальными вещами казалась давно забытой мечтой. Но мама уже медленно поплелась обратно в комнату. Я пошла за ней. Она остановилась и развернула меня за плечи.

– Останься и почувствуй солнце на своем лице, – велела мне она, словно лучше меня понимая, что именно мне нужно. – Только держись подальше от посторонних глаз. – И она исчезла в комнате.

Я вернулась к решетке, но теперь держалась чуть поодаль, помня о мамином предупреждении. Я вдруг осознала, насколько уязвима, какая я легкая добыча. Глупо подходить еще ближе. Эта девушка – не еврейка, напомнила я себе. Несмотря на то, что мы веками жили в Польше, многие поляки были рады избавиться от евреев и выдать их немцам. Ходили слухи о польской детворе, которая указывала немцам, где прячутся беглые евреи, в обмен на карамельку или простую похвалу. Нет, даже симпатичной девушке моего возраста нельзя было доверять. Однако я все еще могла наблюдать за ней, и мне стало любопытно узнать чуть больше.

Девушка посмотрела вниз. Казалось, сначала она не видела меня под решеткой в темноте. Будто крошечная тень от решетки превратила меня в невидимку. Затем, когда ее прищуренные глаза привыкли к темноте, она обнаружила меня. Я попыталась отступить от света, но было слишком поздно – ее лицо вытянулось от удивления, когда наши взгляды пересеклись. Она раскрыла рот, собираясь что-то сказать и выдать мое присутствие. Я снова отошла в тень. Потом остановилась. Я так долго рыскала в темноте, словно канализационная крыса. Больше я так не хочу. Вместо этого я закрыла глаза, готовясь к тому, что меня обнаружат, и представляя все, что за этим последует. Когда я снова открыла глаза, девушка уже отвернулась. В итоге она ничего не сказала обо мне.

Я выдохнула, но все еще стояла как вкопанная. И спустя мгновение девушка снова взглянула на меня и улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка с тех пор, как я оказалась в канализации.

Наши глаза встретились, и хотя мы молчали, казалось, что девушка ощутила тяжесть всей моей утраты и горя. Я рассматривала ее, и меня охватила тоска. Она напомнила мне о друзьях, о солнечном свете, обо всем, что у меня когда-то было, а теперь ушло. Мне отчаянно хотелось подойти и встать рядом с ней. Я вытянула руку вверх. Она не приблизилась, но посмотрена меня со странной смесью жалости и печали.

Позади нее раздался стук, послышались шаги тяжелых ботинок. Возможно, девушка никому больше не расскажет обо мне, но наверняка расскажут другие. В ужасе я скользнула обратно в темноту и убежала прочь от решетки в безопасную комнату.

7

Элла

Тем лучше, подумала я, когда девушка под решеткой исчезла, а я вернулась с вишнями. Если кто-то и прятался в канализации, то без всякой причины. Последнее, чего мне недостает – ввязываться в чужие проблемы.

Но когда я возвращалась по мосту обратно в центр, в моем сознании возник образ Мириам, темноволосой девушки из Лицея, старшей школы, где я училась до начала войны. Тихая и прилежная Мириам, плиссированная юбка ее униформы всегда тщательно отглажена, коротенькие носочки сверкали идеальной белизной. До старшей школы мы не общались; она была из другого района и не входила в круг тех, кого я называла друзьями. Иногда она одалживала мне свой ластик и помогала с математикой на переменах, и за четыре года совместной учебы в школе мы подружились. За обедом я много раз сидела с ней, ее тихий, вдумчивый юмор был приятной переменой по сравнению с болтовней и сплетнями других. Однажды, вскоре после начала войны, учитель вызвала Мириам и велела ей идти в кабинет директора. Глаза Мириам расширились от страха, и она с тревогой посмотрела на меня. По классу прокатилась волна перешептываний. Вызов в кабинет директора означал неприятности. Я не могла представить, что натворила тихая, серьезная Мириам. Когда Мириам вышла из класса, я отпросилась в туалет. В коридоре струйка учеников покидала классы – их тоже вызывали в кабинет директора. Все они были евреями. Я увидела Мириам, она брела по коридору с опущенной головой, одинокая и напуганная. Я хотела что-то сказать или обратиться к ней, возразить, что учеников, которые хотят учиться, забирают. Но я молча вернулась в класс.

После того дня ученики-евреи не вернулись в школу. Когда я рассказала Крысу о произошедшем, он гневно сжал кулаки, но, похоже, не удивился.

– Они отнимают у евреев права и привилегии, – сказал он мне. – Если мы не остановим их, кто знает, что будет дальше?

Однако для меня речь шла не о политике, а о потерянном друге. Неожиданно, но уход Мириам из школы оставил во мне огромную пустоту. С тех пор я много раз думала о ней, интересно, что же с ней стало? Иногда я несколько раз прокручивала в голове события того дня. Что было бы, если бы я встала на ее защиту, попыталась помочь ей? Ничего бы не изменилось. У меня появились бы неприятности, и они все равно исключили бы еврейских студентов. Но Мириам бы знала, что кто-то на ее стороне. Но я ничего не сделала.