Диктаторы обмана: новое лицо тирании в XXI веке

Некоторые скептики утверждают, что дело не в том, что диктаторы становятся благодушнее, а в том, что общества все менее склонны бунтовать. С ростом личных доходов люди не желают больше рисковать. Чем выше вероятные потери, тем ниже тяга граждан к революциям. Диктатору, чтобы держать такое общество в подчинении, требуется меньше демонстративной жестокости и открытых угроз.

Звучит правдоподобно, не так ли? Но эта гипотеза верна только для единичных случаев и не подтверждается в целом. В реальности средний класс часто представляет большую угрозу для диктаторов, чем бедняки. Бесспорно, состоятельным людям есть, что терять. Зато у них шире база для сопротивления, лучше навыки организации, больше ресурсов и многочисленнее социальные связи – плюс у них сильнее запрос на политические свободы. От них сложнее откупиться материальными благами, чем от более бедных сограждан.

Эта теория подтверждается данными. Во Всемирном исследовании ценностей (World Values Survey, WVS) в 2017–2020 годах вопросы о роли насилия в политической борьбе задавались гражданам 19 авторитарных государств. Интервьюеры распределили их по трем категориям в зависимости от уровня дохода – «высокий», «средний», «низкий» – на основании собственных оценок респондентов. Участников, в частности, спрашивали, оправдано ли использование насилия в политической борьбе. Большинство ответов были отрицательными, но в девяти из 19 стран «богатые» респонденты чаще «бедных» были готовы находить основания для политического насилия70. Так, в Гонконге 27 % интервьюируемых в группе «высокого дохода» выбрали оценку 6 или выше по 10-балльной шкале в диапазоне от «никогда не может быть оправдано» (1) до «всегда может быть оправдано» (10) – по сравнению с 8 % респондентов в группе «низкого дохода». Даже в континентальном Китае высокие оценки в ответе на этот вопрос встречались чаще в группе «богатых» респондентов. Терпимость к использованию насилия в политической борьбе также оказалась выше среди «богатых» в Азербайджане, Беларуси, Эфиопии, Иордании, Макао, России и Украине.

Разумеется, состоятельные люди могут оказаться революционерами лишь на словах, а не на деле. По крайней мере данные WVS говорят о другом. В анкете Всемирного исследования ценностей нет вопроса об отношении к революциям. Но участников просили дать оценку менее экстремальным формам политических действий оппозиции. В 20 недемократических странах анкетируемых спрашивали, участвовали ли они когда-нибудь в мирных демонстрациях. В 14 странах утвердительно на этот вопрос ответило больше богатых, чем бедных респондентов71. В Гонконге 31 % опрошенных с высоким уровнем дохода и только 12 % опрошенных в группе с низким уровнем дохода сказали «участвовал». И в 15 из 20 стран богатые чаще бедных сообщали, что принимали участие в несанкционированных забастовках.

Есть несколько стран, например Сингапур, где готовность протестовать находится в обратной зависимости от уровня дохода. Но лидеры других относительно богатых автократий – от государств Персидского залива до России, Малайзии, Турции и Казахстана – не зря озабочены поддержанием политической стабильности. При этом их больше волнуют протесты со стороны имущих граждан, а не недовольство бедных слоев, составляющих, например, в России и Турции, базу поддержки режима. Если эти лидеры реже, чем их предшественники, прибегают к насилию, то вовсе не потому, что они чувствуют себя в большей безопасности в богатеющем обществе.

РАЗДЕЛИТЕЛЬНЫЕ ЛИНИИ

 Начиная с 1945 года большинство автократов без труда опознаются как диктаторы страха или как диктаторы обмана. Но примерно четверть всех случаев – гибридные. В одних странах – например, Катаре, ОАЭ и Лаосе, – запрещены оппозиционные политические партии и публичная критика правительства, но при этом нет жестоких репрессий. Правители других стран – например, Шри-Ланки, Бангладеш и Алжира, – широко использовали насилие, и в то же время допускали (или, возможно, не смогли подавить) работу оппозиционных СМИ.

С классификацией Китая, на первый взгляд, должны возникнуть проблемы. Многие китаеведы в разговорах с нами называют целый ряд признаков диктатуры обмана, которым отвечает китайский режим. Со времен Мао и его варварской жестокости уровень политического насилия в стране, безусловно, упал. Сегодня тайная полиция скорее пригласит диссидентов на «чашку чая» (эвфемизм для обозначения профилактической беседы), чем без разговоров сошлет в трудовой лагерь. Лидеры Китая резко критикуют западные политические системы – демократия «нам не подходит и даже может привести к катастрофическим последствиям», утверждал Си в 2014 году, – но они сами часто характеризуют китайскую модель управления как специфическую форму демократии72. Государство мирится с наличием отдельных частных СМИ, а интернет-цензоры вместо полной блокировки сайтов иногда просто замедляют их трафик73.