Дивизия имени Дзержинского

Проснувшись, открываю глаза, смотрю, все кругом кружится, в голове сильная боль, все мутит. В палате темно, стон раненых, принесенных с операции, стоны не умолкали. Постепенно стал приходить в себя, повертываю с трудом голову. Спросил рядом стоявшую сестру: «Скажите, где я нахожусь?» – «В палате». Закрываю глаза, выпрямляю руки, протягиваю их к ноге, стал ощупывать, так как чувствую, пальцы все шевелятся, но ноги нет, на культю положен тяжелый груз. Хотел его сбросить, но сестра отвела мои руки, сказав, нельзя сбрасывать, это положен песок для растяжения и выпрямления культи и чтобы наложенные швы не расходились. Боль не утихала. Сестра сделала укол, а для сна дала выпить лекарство. И я снова погрузился в сон.

Проснулся среди дня. В окно ярко светило солнце, а песчаный груз давил на мою больную культю. С таким песчаным грузом надо пролежать не менее семи суток, до первой перевязки. Но перевязку пришлось сделать раньше срока, примерно на пятые сутки, так как появилась сильная боль, а повязка вся стала мокрая от кровоподтеков. Во время снятия первой повязки оказалось, что при ампутации неправильно были наложены швы, которые не срастались, расходились. Конечность кости выходила из прорванной кожи. При ампутации ноги кожа была укорочена, а конечность кости удлинена, и получилось оголение костной ткани. Рана не срасталась, получился воспалительный процесс. Врачи были вынуждены назначить вторую срочную операцию для укорачивания кости путем отпиливания. При повторном оперировании врачи расписки на согласие не потребовали, как это было при первой ампутации. Под сильным наркозом – а его было мной принято в короткий срок четыре – сделали вторую операцию. После второй ампутации головные боли были неимоверные, чувствовал себя очень скверно. В душе я был озлоблен на бессердечное отношение к нам, раненым, со стороны врачей, медперсонала. После комиссии, которая обследовала госпиталь, более или менее был налажен порядок. Часть врачей была уволена, но нашему брату-красноармейцу пришлось расплачиваться жизнью...

После второй ампутации, примерно на третьи или четвертые сутки, мои боли стали постепенно забываться. При обходе врач посмотрел повязку и говорит: «Все хорошо». И нервы как будто стали успокаиваться, и отношение как будто к нам изменилось. На восьмые сутки меня взяли на перевязку. Присохшую марлю сестра смочила раствором и так осторожно снимала, что я не почувствовал боли. Хирург сказал: «Теперь все будет хорошо, швы снимать обождем, пусть окрепнут». После этого обхода я почувствовал какую-то облегченность, даже трудно и вспоминать, как нас в то время калечили, мучили тяжелыми операциями. Сколько было пережито! Как только выдержали нервы и хватило терпения!

Палаты госпиталя так осточертели нам, а в голове стали появляться разные мысли. Одна мысль не выходила из ума. Вот если я все же буду выписан из госпиталя, приеду в свою деревню, и что же в ней я буду делать без ноги? На костылях в деревне ужасно плохо прыгать: летом в грязи утонешь, а зимой из снега не вылезешь. Я вспомнил про дядю, брата моей матери, который потерял ногу в японскую войну. Он был тоже ранен под Порт-Артуром и попал в плен к японцам, и там ему отрезали ногу до колена, и я все это видел, как он мучился. Вытесывал из липы он деревяшку, обил войлоком, чтоб было мягко колену, или делал самодельные костыли, для чего выбирал из хвороста прямую березу или осину. Затем раскалывал пополам или из прямой толстой палки в виде косья, верх обматывал тряпкой, чтобы было мягче под мышками. Все это я видел и сейчас вспоминал, как мой дядюшка Андрей мучился, стараясь как бы лучше приспособить деревяшку и костыли. Бывало, придем с двоюродным братом к дядюшке и помогаем ему делать и стругать деревяшки, как бы лучше ему сделать и удобнее ему было ходить. Но деревяшка, как она была, так и оставалась деревяшкой, как бы мы ее не разукрашивали черной краской, а придумать лучшего не смогли. Нога у дяди была отрезана по колено, и то ему было трудно ходить. А у меня отрезали выше колена, осталось всего четырнадцать сантиметров, это очень меня мучило.