Дизайн детства. Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней

Логика иллюстраций книжки «Мы лепим» в неявной форме следует той же риторике инфантилизации, которую мы встречали выше в исследованиях тех лет о народных игрушках. Подразумевается, что если крестьяне могли делать свои типичные, простые по форме игрушки из такого простого материала, как глина, то, конечно, умные и воодушевленные дети нового Советского Союза тоже смогут сделать эти классические игрушки — но уже на новые, современные сюжеты. На последних страницах книги мы видим маму с ребенком в современных купальных костюмах, поезд и трактор. Однако в книге не уделяется внимания тем практическим и техническим трудностям, которые сразу возникли бы у ребенка, попытайся он слепить из глины такой трактор, не говоря уже о гусе с длинной шеей, который изображен несколькими страницами ранее.

Заключение

Сопоставление детей с представителями «первобытных» культур Клод Леви-Стросс называл «архаичной иллюзией». С таким же успехом, по его мнению, западные эксперты, к которым следует отнести и советских, могли бы причислить «детей, первобытных людей и сумасшедших» к одной и той же категории простодушных[790]. И хотя ни в одном из рассмотренных нами примеров не идет речи о душевной болезни, имеет место слияние первых двух персонажей из списка Леви-Стросса — что я и пыталась доказать в этой главе. «Примитивными» Леви-Стросс называл местные сообщества, населяющие незападный мир: австралийских аборигенов, народы кенья и каяны острова Борнео, народы Якутии и Сибири[791].

Особенно яркий пример отождествления таких «экзотических» и «примитивных» людей с народом, живущим в том же географическом регионе, что и носители якобы продвинутой западной культуры, находим, как это ни странно, в книжке без текста «Мои игрушки». Семь из восьми страниц этой книжки содержат изображения игрушек — например, лодки или юлы. Иллюстратор Давид Штеренберг объединил образ ребенка с образом «экзотического» и «первобытного» человека, включив в этот ряд изображения обезьянки, попугая и полностью черной фигурки с ручками-палочками, задрапированной отрезом красной ткани, который прикрывает ее бедра и одно плечо. Полуголое тело, красная ниспадающая ткань и отчетливо короткие волосы этой фигурки создают карикатурный образ африканца, живущего к югу от Сахары. Аналогичным образом в 1929 году рисовали африканцев в детской книжке «Дети негров» Михаил Езучевский и Василий Ватагин[792].

Три изображения игрушек Штеренберга, на которых представлена первобытная экзотика, также объединяет фон — ветки с листьями. Благодаря этим листьям изображения попугая, обезьянки и «негра» выглядят более «естественными», гармонируют со временами происхождения человека. Однако на таком же фоне из листьев нарисована и еще одна игрушка: матрешка. Таким образом Штеренберг визуально объединил родного и знакомого «примитивного другого» с экзотическим «другим» — визуально приравняв похожие «первобытные» игрушки. По сути, он противопоставил эти игрушки лодке, которую поместил на однотонный фон, а также красному кавалеристу и юле, изображенным на фоне древесной текстуры.

В отличие от других иллюстраторов, о которых мы говорили выше, Штеренберг был одной из важнейших фигур советского авангарда. В первые годы после революции 1917 года он стал заведующим отделом изобразительных искусств Наркомпроса. Кроме этого, он десять лет преподавал во ВХУТЕМАСе — московской художественно-образовательной институции, напоминавшей Баухаус. Здесь он активно общался с основоположниками супрематизма и конструктивизма. Исследовательница Сара Панкенир Вельд писала, что примитивизм дал российским авангардистам «альтернативу риторике прогресса, поворот назад к мифическим основам прошлого» как посредством так называемых «примитивных» культур, так и через довербальное творчество детей[793]. Бессловесные иллюстрации Штеренберга с примитивными животными и людьми под видом игрушек, вне всякого сомнения, связаны с обоими направлениями.

Советский дискурс о народной игрушке сопряжен с представлениями о мифологических корнях русской культуры. Абрамов ностальгически писал, что игрушки «происходят из незапамятных времен»[794]. А Оршанский отмечал, что «на крайнем севере, в юрте, и в первобытных лесных шалашах жарких стран, где человек едва перешел первые ступени культуры, есть уже игрушки — предметы примитивного быта»[795]. В результате эти авторы, а вместе с ними и Штеренберг, привлекали народные игрушки, чтобы утвердить беспокойное советское настоящее в более простом и мифическом прошлом.