Добрый человек из Берлина

И вот что самое важное. Юмор для Штраля не самоцель, не способ посмешить зрителя, а — употребим ученое словцо — имманентная форма мироощущения. Он не выжимает из себя улыбку — он действительно улыбается. Не хуже остальных сознает он человеческие и социальные недостатки своего времени и своего общества: и невнимание друг к другу, и разобщенность, и двоедушие, и инфляцию многих громких лозунгов, и мертвящую силу бюрократизма, об этом он и пишет, но не бичуя, а врачуя — исходя из того, что все проблемы разрешимы, что человек, которого искусство XX века и сам век так старательно втаптывали в грязь, все-таки прекрасен и, что бы ни было, что бы ни случалось — жизнь продолжается!

Как нам часто не хватает этого доброго, ободряющего слова, как редко мы его слышим от других и произносим сами! Потому так и тянемся к нему. Если вам случится оказаться на штралевской пьесе, оторвитесь на минутку от сцены и поглядите украдкой на своего соседа. Вы непременно увидите, как разглаживаются угрюмые складки вокруг его рта, как добреет лицо, как оживают глаза. И пусть эффект этот преходящ, пусть истины, преподносимые пьесой, запомнятся не навечно — не есть ли один этот положительный заряд — «чувства добрые, пробуждаемые лирой» — уже цель и результат подлинного искусства? И сколь ничтожно мало людей, способных давать веселую «продукцию», то есть способных увидеть жизнь совсем с другой — светлой, оптимистичной — стороны, увидеть жизнь, в которой, говоря словами поэта, «и невозможное становится возможным». Штралю это дано.

Почти все его комедии замешены на каком-то чуде, или, скажем так, на том, чего в жизни не бывает: новейшие Адам и Ева предстают перед судом, который должен решить, имеют ли они право на брак («Адам женится на Еве»); партийный секретарь Маттес в захолустной деревушке Труцлафф творит, подобно Иисусу Христу, чудеса, что воспринимается приехавшей с инспекцией представительницей обкома Ангеликой несовместимым с обликом партийца («Пьянящий запах свежего сена»); дуралей и чинуша Штоцек случайно расколдовывает в доме отдыха сказочного принца, просидевшего пятьсот лет в крепостной стене («Арно Принц фон Волькенштейн»); обыкновенная земная девушка Михаэла предпринимает путешествие в рай, где встречается со вконец обюрократившимися святителями, погрязшими в ведомственных склоках и палец о палец не ударяющими, чтобы спасти Землю от надвигающейся ядерной катастрофы («Визит в небесную канцелярию»); фанатик-маньяк изготавливает в домашних условиях атомную бомбу и шантажирует ею мир («Испытание фактом»). Но так же неизменно, как эти пьесы начинаются с чуда, чудом они и кончаются, только чудом уже вполне реальным: чудом преображения человека. Повзрослевшими и поумневшими выходят из зала суда недавно еще совсем по-детски беспечные Адам и Ева, тает лед догматизма в Ангелике, не узнать Штоцека, повернувшегося лицом к жизни, наконец-то осознают важность сохранения мира на Земле райские небожители…

В предисловии к пьесе «Арно Принц фон Волькенштейн» Штраль написал: «Будучи современной комедией, эта пьеса не требует исполинской личности героя (в отличие от трагедии, где зачастую необходимы даже двое таких: один — чтобы побеждать, другой — чтобы гибнуть). Победителем здесь оказывается человеческое, которое отнюдь не жаждет крови, когда сталкивается с чем-то отрицательным. Ему, человеческому, достаточно одной лишь перемены к лучшему. Или хотя бы надежды на перемену».

Предпосланное конкретной пьесе, это признание драматурга может быть перенесено на все его творчество и истолковано как художническое кредо, суть которого сводится к глубокому и не-тускнеющему понятию: гуманизм.