Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях

К сожалению, о древнейшем московском княжем дворе почти нет никаких известий ни в летописях, ни в современных им актах. В первое время своей жизни, до половины XIV в., Москва не имела собственных летописцев: все ее события этого времени записаны летописцами других городов, например новгородскими, суздальскими и др., которые, внося в свои сборники известия о Москве, большею частью случайно, мимоходом, нисколько не касались частных, домашних дел этой небольшой великокняжеской вотчины, еще мало обращавшей на себя внимание. Притом и все более или менее значительные события того времени сосредоточивались преимущественно около Владимира, Новгорода, Рязани и других сильнейших городов: Москва же оставалась в глуши своих лесов малозаметною деревенькою; поэтому не только о княжем московском дворе, но даже и о самом городе мы не встречаем в летописях XIII и XIV столетий никаких особенных подробностей. Впрочем, это обстоятельство едва ли может затруднять нас в настоящем случае: общее понятие о древнейшем дворе московских великих князей мы можем составить себе из летописных известий X, XI и XII столетий, где княжий двор, нося общие черты на севере и на юге, изображается с достаточными подробностями, по крайней мере в отношении своих частей. Мы знаем, например, что еще при Ольге в Киеве, кроме княжего двора в городе, был еще огородный теремный двор, над горою, называвшийся так от каменного терема: «бе бо ту терем камен»[5]. На этом-то дворе, по свидетельству Нестора, совершилось мщение Ольги над древлянами за смерть Игоря; здесь погибли лучшие мужи древлян «в яме великой и глубокой», нарочно для этого ископанной. Может быть, здесь же была и та истопка, мовница, баня, в которой другие мужи древлянские, по замыслу Ольги, «творили мовь», т. е. парились, по древнему русскому обычаю, и потом были сожжены. На этом же теремном дворе при Владимире погиб и брат его Ярополк[6]. В 980 г. Владимир, еще язычник, поставил на том же холму, вне этого отнего теремного двора, кумиры своих богов: Перуна, Хорса, Дажбога, Стрибога и пр. После крещения при княжих дворах ставились уже божницы, православные храмы.

Впрочем, этот каменный терем, упоминаемый почти на первых страницах нашей древнейшей летописи, был, конечно, большою редкостью в то время, потому что все тогдашние постройки были по преимуществу деревянные; но как имя этот терем дает понятие, что и в то время, в первой половине X в., состав княжего двора был такой же, какой существовал и в позднейшее время. Терем составлял только увенчание здания, верхний ярус хором, как общим именем прозывались остальные ярусы и вся совокупность строений.

Нет сомнения, что основою и первообразом древнейшего русского жилища была клеть – связь бревен на четыре угла, строение, уцелевшее в своей первобытной простоте и до наших дней. В таких клетях летом жил и св. Владимир в своем любимом с. Берестове, где в тех клетях и скончался.

Клеть зимняя, приспособленная для тепла, отапливаемая посредством печи, в отличие от холодной клети, именовалась истьбою, также истопкою, что и заставляет предполагать, что из этой истопки образовалось и самое слово «изба», от глагола «топить», «истопить»; по крайней мере, такой смысл этого слова держится в показаниях наших летописей – и южных, и северных, в которых при описании событий XI и XII столетий находим: истопку, истопьку, истобъку, истбу, истьбу, истебу, избу теплу[7].

Удаляясь к первобытным временам, когда люди еще не умели строить клетей и жили в кущах, в шалашах и лачугах, конечно, только в южных теплых странах можно находить для слова изба корень в общем индоевропейском: стоба, стаба, стуба, по-русски стопа, в значении той стопки, какую устраивал себе первобытный человек для сохранения от непогоды и для тепла в виде конусообразного, округленного шалаша, обмазанного глиной. Stabulum (лат.) и Stafmos (греч.), обозначающие жилища первобытного устройства, указывают также на этот корень.