Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях

При царе Михаиле в Москве появилась и другая редкая потеха – приведены были слоны. В 1625 г. июня 12-го в с. Рубцове-Покровском тешили государя на слонах слоновщики Чан Ивраимов и Фотул Мамутов. В 1626 г. октября 31-го, вероятно, тот же слоновщик арап Тчан и в том же селе опять тешил государя слоном.

С севера нередко самоеды пригоняли в Москву оленей, которые также потешали царское семейство. В 1617 г. олени были пригнаны из Кольского острогу; в 1620 г. с оленями приехала из Кольского же острогу Канинская и Тиунская Самоедь; в 1643 г. декабря 16-го с живыми оленями приезжал Мезенский Самоедин Вак Пургин. Можно полагать, что пригон оленей был чем-то вроде обычной дани или обычных даров государю от самоедского населения. В 1666 г. самоеды, которые были присланы с Кевроли и с Мезени с государевыми оленями, Тренка Иншин, Былка Марчиков, Ядовк Соболков, Обленисков Нодекирпов, Якунка Облесов на Сырной неделе по указу великого государя ездили на оленях на дворце.

Упомянем о некоторых особенных зрелищах, какие изредка служили также увеселением для государева семейства. В 1633 г. июля 18-го поручик Анц Зандерсон и золотого дела мастер Яков Гаст тешили государя на дворце долгою пикою да прапором и шпагами поединком, за что были хорошо награждены: первый – вероятно, победитель, получил 10 арш. камки и сорок соболей, второй – сорок соболей.

В 1634 г. осенью (ноября 23-го) стрелец Петрушка Иванегородец тешил государя в с. Рубцове: носил на зубах бревно. В 1645 г. марта 28-го царицын сенной сторож Микулка Остафьев тешил государя и царевича – бился с дураком Исаем, за что по приказу царевича (Алексея Михайловича) ему выдано 4 арш. сукна в 2 руб.

* * *

Наконец, при царе Алексее во дворце явились зрелища театральные. Изгоняя отовсюду скоморохов и скоморошество, это наше родное или на своей родной почве выращенное произведение народной веселости, изгоняя кощунные смехи и разные глумотворные спектакли этих веселых людей, наша старина, против всякого чаяния со стороны древних Домостроев, совсем неожиданно попала на комедийное действо, в сонм такого же глумотворения, только иначе, по-царски, устроенного, притом по происхождению немецкого, которому, следовательно, было как-то позволительнее явиться перед глазами старого благочестия. Немцы действовали свои действа из Библии. Казалось, это было делом невозможным для понятий старины. Но такова была сила общего движения нашей жизни, увлекавшая нас все ближе и ближе к европейскому миру, ко всем сатанинским прелестям и обаяниям, от которых столь долго оберегали древнюю Русь ее добродушные Домострои. Невозможное, отверженное в одном виде, являлось возможным и признанным в другом; и в то самое время, когда шли горячие споры даже только о буквах Писания, на дворцовой сцене действовали комически Библию. Однако ж дело не показалось особенно чудовищным, главным образом именно потому, что тут действовали немцы, значит, люди чужие, иноверные, тоже отверженные. Самому русскому как-то неестественно было начать такое небывалое дело. Да и как было осмелиться: что бы сказали и что бы наделали тогда нововводителю крепкие власти Домостроя.

В силу постоянного и неутомимого отрицания, господствовавшего в нашей старой жизни, отрицания всех свободных, самостоятельных и самобытных движений жизни, говоря, разумеется, лишь о сфере мысли и о сфере искусства, – ничто, конечно, общечеловеческое не должно было развиться в ней из самобытных источников; ничто не должно было органически пройти все степени возраста с зародыша до возмужалости. Страшная изуверная опека мысли, как и не менее страшная, изуверная опека чувства, вообще нрава, обычая, опека воли, держала русское общество целые века в том староверческом умственном и нравственном гнете, в котором невозможны были никакие свободные самостоятельные шаги вперед. Такие шаги могли являться от всякого другого, только не от воспитанника и ученика Домостроев. Поэтому самую свободу таких шагов мы должны были приобретать у немцев, выписывать из-за границы; для русских убеждений она была развратом и потому на русской земле могла являться только в иноземном образе, который служил оправданием всякому явлению, выходящему из круга домостроевских понятий или из уровня известной низменности и тесноты старинных представлений вообще о свободных и независимых положениях жизни.