Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях

Так, в старое время у нас находились в руках все средства для того, чтобы простым, естественным путем дойти до своенародной обработки театрального зрелища. В народе «скомрашное дело» процветало, в народе жили походячие кукольные комедии; дураки-шуты господствовали своими играми во всяком зажиточном доме, самый медведь являлся актером; не говорим о разных бытовых чинных действах, где всякий сколько-нибудь важный шаг превращался в спектакль, в зрелище. Словом сказать, народ был очень расположен к сценическому художеству и в своей жизни имел весьма достаточные материалы для его устройства по собственному плану, по крайней мере по собственному характеру. Недоставало одного: свободы действия, свободы литературного слова, хотя бы и неполной, но только освященной законом, чтоб не казалась эта свобода грехом и беззаконием. Как может что-либо правильно вырастать и развиваться, если это что-либо находится под влиянием сознания, что самое его существование есть грех и беззаконие; а именно таким сознанием и бичевалось старинное наше сценическое дело в народе. Оно поэтому и оставалось все время без движения, в своей первой поре, без руководящей мысли, которую среди поденного низменного и презираемого труда, конечно, выработать не могло. Вот почему мы должны были принять комедию – как называлось тогда вообще драматическое представление – из рук немцев. Мы таким же путем должны были принять у немцев и живопись, талант которой как был дан нам в руки, так и оставался нетронутым целые века, ибо и отдан он был со строжайшим запрещением не касаться его в свободной и независимой обработке. Византия завещала нам в этом отношении дух полнейшего и всестороннего отрицания всяких свободных действий в ходе народного развития. Она завещала нам именно борьбу со свободою развития, обзывая эту свободу одним общим, весьма страшным именем: ересью. Опасаясь ереси, мы, малолетние и потому малосмысленные ученики, с особенным усердием и зарывали наши народные таланты на всех путях. Учители после и сами стали порицать и отвергать это усердие; но здесь виноватым и упрямым оказывался уже народный ум, неумолимо последовательный в своих выводах, который он по необходимости и довел до своей крайности, до последней черты, т. е. до явлений, приготовивших и вызвавших петровскую реформу, или петровское освобождение народных сил от их закрепощения. Каковы были великие последствия этого освобождения, когда сидевший 30 лет сиднем русский богатырь наконец встал, порасправил члены и начал действовать, – об этом тотчас же стала рассказывать русская история, не перестает рассказывать и до сего дня[730], дождавшись нового великого последствия той же свободы.

В половине XVII столетия во дворце, как и во всем высшем обществе Москвы, хорошо было известно, что такое комедия и как весело потешаются ею в далеких землях Европы и даже в близкой Польше. В 1635 г. московские послы были на такой потехе у польского короля, а потеха была: как приходил к Иерусалиму ассирийского царя воевода Алаферн и как Юдифь спасла Иерусалим[731]. В другой раз, в 1637 г., наши послы отказались было идти в такую комедию, потому что был там папский легат, а они с ним вместе, в равенстве, сидеть не хотели. Послы, возвращаясь в Москву, конечно, в подробности рассказывали и объясняли, в чем состояли эти комедийные действа. При царе Алексее одни рассказы дворянина Лихачова и его товарищей о своем Флорентийском посольстве 1660 г. должны были приводить в несказанное изумление и подивление всех, кому только удавалось их послушать; а первым из таких любопытных был сам царь Алексей – впечатлительный и пытливый, который нисколько не был чужд интересам европейского быта. Ребенком он сам уже хаживал в немецком платье и к немцам, полезным для отечества, всегда был милостив и щедр.