Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях

Юдифь. Ей воистину! Когда бы милости твоея сердце в владении своем имела, то бы почитала, яко весь свет себе в свойство получих.

Олоферн. К сицевому получению бози тя сея нощи сподобят.

Юдифь. Благоволение Божие с надеждою моею да исполнится.

Олоферн. Не зриши ли, прекрасная богиня! Яко сила красоты твоея мя уже отчасти преодолевает; смотрю на тя, но уже и видети не могу, хощу же говорити, но языком (Зде он говорит, яко пьяный) больши прорещи не могу… Хощу, хощу, но не могу же; не тако от вина, яко от силы красоты твоея аз ниспадаю…

По этому отрывку можно судить и о свойствах языка комедии, неимоверно тяжелого и большею частию темного, особенно в разглагольствиях и рассуждениях, которыми до чрезвычайности растягивается и замедляется ход пьесы. В видах придать ей некоторое оживление, сверх шутовских сцен, внесено и несколько песен. Так, после 3 действа в междосении поют зело жалобно каждый свой стих пленные цари; в 5 действе, сень 2, поют веселую песню пирующие солдаты; а в конце пьесы поют торжествующую песнь освобожденные иудеи. Песнь солдат отличается даже некоторою легкостью стиха. Орив поет:

О братья наши!Не печалитесь,Ни же скорбите,Но веселитесь.Кто весть, кто из нас утре в живых будет?Смело дерзайте,Пока живете;Не сомневайтесь,Но веселитесь,До коих мест сердце в теле живет[756].

Вообще, должно заметить, что тяжесть мудрых нравоучительных и рассудительных разглагольствий, какими всегда наполнялись комедии, хорошо чувствовалась их составителями или переводчиками, и потому необходимою принадлежностью тогдашнего зрелища являлась всегда интермедия – нечто подобное теперешнему фарсу или дивертисменту. Так, сочинитель комедии о Блудном сыне в ее прологе говорит, что разделил пьесу на 6 частей и после каждой части «нечто примесихом, утехи ради, потому что все стужает (надоедает), что едино без премен бывает». Примесил же он к комедии пение, играние на органах и intermedium.

О комедии «Алексей – Божий человек» мы упоминаем после всех других по той причине, что очень сомневаемся, была ли она представлена «в присутствии Алексея Михайловича при московском дворе»[757]. На это не находим доказательств ни в самой пьесе, ни в известиях о первых наших театральных зрелищах. Верно только то, что она играна студентами в Киеве в 1673 г., «в знамение верного подданства и в честь царю Алексею». В сущности, это было восхваление и прославление Московского царя. В Москве же играть эту пьесу не было достаточных поводов, и едва ли бы царь Алексей согласился поставить на сцену своей комидейной хоромины личность своего тезоименитого ангела, которого житие читалось благоговейно только на царских именинных трапезах. Комедия неудобна была для Москвы, и особенно для царского дворца, даже и по языку, испещренному не только южнорусскими, но во многих местах и польскими речениями. Если б она была играна в Москве, то непременно ее переделали бы на московскую речь, разумеется книжную, какою отличаются все остальные комедии. Одним словом, в Москве она была бы наряжена в московский костюм и самые сцены были бы названы не нахождениями, а сенями, как они назывались даже и в последующее, уже петровское время[758].