Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях

Все действующее общество главным образом является в трех видах. Одни – царь Навуходоносор, а затем главное лицо Олоферн с воеводами изображают непомерную гордыню, высокомерие и самовосхваление; для большего блеска этих качеств введен Ахиор – муж правды и благоразумия, за что потом и страдает. Другие – иудеи, первосвященник, старейшины и пр. изображают печаль угнетения, смирение и надежду на милосердие Божие; третьи – ассирийские солдаты, равно и служанка Юдифи, представляют грубые, своекорыстные и цинические интересы простонародья и солдатства. Поэтому в этом последнем виде сосредоточивается и все комическое этой комедии или собственно драмы, т. е. все шутовское, ибо так комическое в то время понималось. Нельзя сказать, чтобы представленная здесь характеристика солдатства рисовала только польское войско; здесь общими чертами обозначено солдатство, каким оно было в XVII столетии во всей Европе, даже и с подсмеиванием над жидами по поводу свиного мяса. Вообще во всей комедии ничего не видно особенно польского, как и особенно немецкого, за исключением названий чинов: гетман, войсковой маршалок, поручик, ротмистр, бурмистр, которые могут указывать лишь на западнорусское происхождение переводчика, как и выражения: «укус-вкус», «ходи брате»; но он же называет палача мейстер-никелем, а храмы языческие – мечетями. Затем остается столько же намеков на старые русские нравы и русские бытовые положения; подарок переводится поминком, офицеры – сотниками. Когда перед виселицею прощается с жизнию солдат, шут Сусаким, то говорит между прочим: «Простите вы, благородные сродники мои из пятерых чинов: ярышки, чуры, трубочистники, брения возники и благородные чины духовные, иже при церкви просящею милостынею питаются». Должно полагать, что комедия некогда принадлежала общеевропейской средневековой литературе, откуда перешла в Польшу, а потом и в Москву. Нет сомнения, что переводчиком был Симеон Полоцкий[754].

Цветы остроумного и смешного заключаются в том, что тот же Сусаким, когда ему лисьим хвостом вместо меча отрубили будто бы голову, в испуге думает, что действительно умер; опомнившись, рассказывает, как мнится ему, что «живот его отступил из нутренних потрохов в правую ногу, а из ноги в гортань и правым ухом вышла душа», потом, приходя в себя, собирает раскиданное вокруг платье; токмо не знает, где его глава, везде ищет «главы своея» и затем обращается к публике, прося отдать ему голову, если кто из любви и приятства скрыл ее, и т. д. Когда Юдифь совершила свой подвиг и, отдавая служанке Абре голову Олоферна, торопит ее спешно идти, бежать скорее, та заключает самое действо следующим замечанием: «Что же тот убогий человек скажет, егда пробудится, а Юдифь с главою его ушла?»

Комическое более тонко проведено в этой последней 3 сени VII действа в разговорах между Олоферном и Юдифью, где замысловато поставлена игра двух стремлений: распаленный вином Олоферн изъясняется пред Юдифью в любви; та дает ответы согласия, утверждающие главным образом ее заветную решимость лишить его жизни. Сень открывается заздравным кубком Олоферна в честь Навуходоносора. В это время появляется Юдифь.

Одид. Велеможный Олоферн! Зри, какая семо приходит пресветлая звезда!

Олоферн. Истинно богиня некая еврейская та нарещися может.

(Вагав просит или сапоги, или саблю, хочет бежать или главы лишиться.)

Олоферн. Что глаголеши, глупче?

Вагав. Аз мню[755] тому достойно быти, да глава ему отсечена будет, иже от таковы прекрасавицы бежал или устрашился ее.

Олоферн. Кому бежати или устрашитися? Никако! Но приятствую, да сея нощи главу свою на лоне ее держу.

Юдифь. Милостивый господине! Бог сие желание твое исполнити может.

Олоферн. О! Садися, победительница храбрости моея, обладательница сердца моего! Садися возле мене, да яси и пиеши со мною, веселящися; ибо яко ты едина мое непобедимое великодушие обладала еси, тако имаши милость мою сама ни чрез кого же иного совершенно употребляти.

Юдифь. Ей, господине мой! Аз возвеселюся усердственно; никогда же еще такой чести восприях (Зде она оглядывается и говорит:) Абра! Дай ми еству, юже про мене уготовила еси. (Зде тихо говорит:) Да не отходи же прочь ни пяди; слышишь ли?

Абра (дает ей еству и молыт:) Где мне отходити, собаки бы мя заели.

Олоферн. О вы мои воины! Пию же к вам про здравие сея красавицы, яже впредь еще асирием заступление быти имать.

Сисера. Ей истинно Навуходоносор великий нарицается бог Юпитер, ты же Олоферн еси Марс; чем же ассирийское небо возможет лучше украшено быти яко сицевым прекрасным солнцем?

Вагав. Тогда же аз Меркурием буду, понеже сию богиню Венус к Марсу привел есмь.

Абра (говорит отай:) Аз же хотя малою планетою буду у печи.

Все пьют за здравие прекрасной Олоферна. Юдифь просит не называть ее так, потому что она только раба Олоферна. Олоферн объясняет ей, что она уже не раба его, а повелительница, ибо прехрабрейше его учинилась; он еще не единожды не приступал к городу, а она, преизрядная гражданка, уже Олоферновым сердцем обладает.