Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях

Кравчий присягал: «Ничем государя в естве и в питье не испортити, и зелья и коренья лихова ни в чем государю не дати, и со стороны никому дати не велети, и лиха никакого над государем никоторыми делы и никоторою хитростью не делать; а будет я услышу от кого или сведаю какое дурно или какое злое умышленье или порчу на государя, и мне про то сказати государю…» Стольник: «Его государя ничем в естве и в питие не испортити и зелья и коренья лихово ни в чем не дати…» Казначей: «Над государем, царицею и их детьми никакова лиха не учинити, и зелья и коренья лихова в платье и в иных ни в каких в их государских чинех не положити…» Постельничий: «В их государском платье, и в постелях, и в изголовьях, и в подушках, и в одеялах, и в иных во всяких государских чинех никакова дурна не учинити, и зелья и коренья лихова ни в чем не положити…» Ясельничий, стремянный конюх, конюшенный дьяк: «Зелья и коренья лихова в их государские седла, в узды, в войлоки, в рукавки, в плети, в морхи, в наузы, в кутазы, в возки, в сани, ни под место, ни в полсть в санную, в ковер, в попонку и во всякой их государской в конюшенной и в конской наряд, и в гриву, и в хвост у аргамака, и у коня, и у мерина, и у иноходца коренья не вязать и не положити – самому не положити и никому конюшенного чину и с стороны никому ж положити не велети, и никоторого зла и волшебства над государем… не учинити… и всякого конского наряду от всяких чинов людей конюшенного приказу и от сторонних людей во всем беречи накрепко и к конюшенной казне и к нарядом сторонних людей не припущати…» Стряпчие: «В платье и в полотенце и во всякой стряпне коренья лихова не положит…» Жильцы: «Ни в чем государя не испортити и зелья и коренья лихова в его хоромах и в палатах и инде нигде не положит…» Дьяки казенные (Казенного двора): «В государское платье, в бархатах, камках, в золоте, серебре, в шелку и во всякой рухляди, ни в чем – зелья и коренья лихова не положити… и государя, царицу и их детей ничем не испортити…» Шатерничие: «Под государские места (троны и кресла) и в зголовья, и в полавочники, и в шатрах, и во всяких государских чинех зелья и коренья лихова ни в чем не положити…»[108]

Дворовые люди царицына чина, истопничий, дети боярские и пр. при царях Михаиле и Алексее давали следующую присягу: «Лиха ни которого не хотети и не мыслити, и в естве, в питье, в овощах, в пряных зельях и в платье, в полотенцах, в постелях, в сорочках, в портах, лиха никакова не наговаривати и не испортити отнюдь ни в чем, никоторыми делы…»

Верховые боярыни: «Лиха не учинити и не испортити, зелья лихова и коренья в естве и в питье не подати и ни в какие обиходы не класти и лихих волшебных слов не наговаривати… над платьем и над сорочками, над портами, над полотенцами, над постелями и надо всяким государским обиходом лиха никоторого не чинити».

В таких же почти выражениях давали присягу кормилицы царских детей, а вероятно, и все другие придворные женщины, причем всегда вставлялись и особые речи, сответствующие той или другой должности.

Эти записи и приписи отличаются от годуновской только некоторым обобщением лихих волшебных дел и тем самым могут указывать, что годуновская запись составлена, так сказать, по горячим, еще живым следам разновидных приемов волшебства и порчи, а потому она и поименовывает самые эти виды лихих дел. Как бы ни было, но все эти клятвы служат для нас только слабым отражением того несказанного зла, которое гнездилось в московском дворце. Их короткие слова не в состоянии ввести нас в этот мир ежеминутного страха и трепета, в этот мир до крайности чутких и до крайности мелких подозрений, которые лежали тяжелым гнетом над всем населением дворца, вынуждали его обитателей зорко подсматривать друг за другом; развивали ябедничество, наушничество, донос; растлевали общество всеми пороками мелкого коварства и предательства. Пустое дело, пустое слово тотчас являлось государственным преступлением, возбуждало страшные розыски, немилосердые пытки и всегда оканчивалось если не полною гибелью, то полным разорением виновных, ссылкою и подобными житейскими несчастиями. Государева особа охранялась не народною любовью, а ужасом доноса, розыска, пытки, ужасом знаменитого слова и дела, которого настоящий смысл народился именно в дворцовых покоях и оттуда уже распространился на всю землю. Все это были неизбежные последствия той ожесточенной борьбы самовластных и олигархических стремлений, которая вращалась в московском дворце со времени соединения всей земли в одно самодержавие.

* * *