Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях

В тереме дочерей царя Алексея было шесть девиц, уже возрастных, стало быть, способных придавать своему терему разумное и почтительное значение. В год смерти их брата – царя Федора, когда терем явно выступил вперед, старшей царевне Евдокии было уже 32 года, младшей Феодосии – 19 лет. Средний возраст принадлежал по порядку старшинства третьей царевне Софье – ей было около 25 лет. Второй по старшинству Марфе было 29 лет, четвертой – Екатерине – 23 года, пятой – Марье – 22 года. Все такие лета, которые полны юношеской жизни, юношеской жажды. Естественно было встретить в эти лета и юношескую отвагу, готовность вырваться из клетки на свободу, если не полную готовность, то неудержимую мечту о том, что жизнь на воле была бы лучше монастырской жизни в тереме. Ведь жили же люди свободно, такие же православные, такие же девы, например, в древнем Цареграде; такие же девы управляли там государством. Сестры царевны это знали. Они не могли этого не знать, потому что весь круг их познаний, их начитанности заключался именно только в знакомстве с византийскою историею и литературою. Устав каждодневной жизни требовал чтения как душеполезного подвига. Кроме поучений на каждый день, они читали жития; и конечно, жития святых жен были для них несравненно и назидательнее, и любопытнее других житий. Здесь они знакомились не только с иноческими идеалами, но и вообще с условиями, мотивами, формами, порядками и событиями византийской жизни. В это время они должны были особенно хорошо знать византийскую историю, ибо в миру двигался раскол, шли непрестанные толки и споры о вере, которые очень часто утверждали свои положения на этой истории. На каждом шагу приходилось если не читать, то слышать о том или другом событии этой истории, о той или другой исторической личности. Припомним, что в 1682г. царевны сами ходили рассуждать с раскольниками о делах веры в Грановитую палату. Знакомые терему люди, в числе которых находился, например, такой знаток тогдашней книжности, как Сильвестр Медведев, не говоря уже о его учителе, Симеоне Полоцком, который, как увидим ниже, едва ли не был главным просветителем терема,– всегда с раболепием готовы были и указать, и рассказать все то, что было нужно, или что возбуждало особое любопытство. С большою вероятностью возможно полагать, что терем часто рассуждал о том, как живали и что делывали когда-то в Цареграде тамошние цари и царицы. Подражание Цареграду обнаруживалось во многом. Отец царевен Алексей Михайлович даже в украшениях своего дворца прямо брал за образец дворец цареградский: и у него так же, как у тамошних царей, по сторонам трона лежали рыкающие львы[67]. Брат царевен Федор Алексеевич замышлял установить по-цареградски служебное старшинство боярских чинов по 34 степеням, причем указывались и греческие наименования таких чинов: Доместик, Севастократор, Дикеофилакс, Стратопедархис и т.п.[68] Все это было, конечно, вычитано в царственных исторических книгах. Немудрено, что, подражая формам быта, подражали и византийским поступкам, тем более что вся культура знания или образованности шла оттуда же, вся выработка мысли и даже воображения была построена по византийским началам. К этому приводила вся наша старая книжность, чтение и учение.

Византийская литература и история воспитывала умы, оправдывая или обличая поступки и подвиги своими примерами, направляя самую жизнь к своим идеалам. В затруднительных обстоятельствах справлялись с нею, как с мудрою советницею. Таким образом, умы терема были по необходимости исполнены понятий и идеалов византийских. При жизни отца в тереме, конечно, господствовали одни только постнические идеалы. Те же идеалы остались бы господствующими и при жизни брата, т. е. до конца, если бы этот брат, царь Федор, обладал прочным здоровьем, был бы прочен на царстве. Но именно болезненное и безнадежное состояние его здоровья и было причиною, что идеалы терема устремились к другим целям. Болезнь царя подавала немалый повод и не одним царевнам размышлять о том, что будет с царством, или, иначе, что будет с людьми, приближенными к царскому родству Милославских. Болезнью Федора почва Милославских колебалась. Единым прибежищем оставался цветущий здоровьем и возрастом терем. Можно с большою основательностью думать, что ввиду таких обстоятельств еще при жизни Федора по терему стала ходить византийская мысль о возможности при слабом и неспособном брате править государством способной сестре. Мысль очень смелая для русской жизни, но она твердо опиралась на авторитет той же истории, которая укрепила в этой русской жизни и самый идеал терема. Притом знакомая история указывала превосходный образ для подражания, как нельзя лучше подходивший ко всем обстоятельствам дела, сохранявший в своих чертах все то, чего требовали и ум, и нрав, и все благочестие века. Таков именно был образ византийской царевны Пульхерии.