Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Самые яркие мои воспоминания связаны с теми днями, когда бывали выступления отца. За завтраком все разговаривали приглушённо, а потом ходили на цыпочках, чтобы не разбудить его. Все знали, что сейчас будет. Звонил звонок – сигнал, чтобы ему несли кофе. С этого момента начинались неприятности: вдруг оказывалось, что к утру он лишился голоса и теперь может говорить только шепотом. Немедленно отменить спектакль! Что-то ужасное выросло на его голосовых связках. Мама бродит вокруг с докторским зеркальцем, с помощью которого она то и дело осматривает горло отца. Она в растерянности: признать ли, что она не видит на голосовых связках ничего страшного, или согласиться, что состояние гортани безнадёжное? В первом случае отец рассердится и скажет, что она ничего не смыслит в медицине, во втором – впадёт в уныние и будет без конца повторять: «Я лишился голоса! Это конец!» Не поможет никакая дипломатия, хитрость или такт. Импресарио собираются по углам, обсуждая, как выйти из положения. Отец обвиняет их в том, что они, такие-сякие обманщики, хотят надуть публику, подсунув ей безголосого Шаляпина. Потом он, рассерженный, садится за стол, требует карты и раскладывает пасьянс, никого вокруг не замечая и думая только о приближающемся провале вечернего спектакля.

К вечеру нервы у всех на пределе, а тут ещё задёрганный камердинер укрепил не те запонки в манжетах отцовской рубашки! Разумеется, всё в конце концов налаживается: автомобиль подан, отец готов, и все отправляются в театр. О, это были ужасные дни! А всё дело в страхе перед публикой – он так никогда и не смог от него избавиться!

Я встречала воспоминания об отце, где он изображается «физическим гигантом». Это неправда, хотя он действительно обладал внушительной внешностью. Отец был человеком сильным и выносливым, и я была удивлена, когда весной 1937 года получила от мамы письмо, в котором она писала, что у него появилось навязчивое желание поехать обратно в Россию. Мама говорила нам, что, подобно старому псу, его тянет домой, умирать. Доктора ничего у него не находили, но мамино предчувствие не обмануло её: следующей весной злокачественное малокровие истощило его, и в апреле нас вызвали к его постели. Перед нами лежал человек с очень аристократической внешностью: его обыкновенный, слегка округлый нос принял орлиную форму, а обычно румяное лицо было теперь бледным. Мы все и несколько докторов сгрудились у его постели. Отец попросил пить, а когда ему принесли, он настоял на том, чтобы самому держать стакан. Затем он сказал маме: «Почему так темно в этом театре? Маша, вели зажечь свет!» Это были его последние слова.

Я всегда буду помнить руки отца – прямоугольные, соразмерные, ловкие. Их движения всегда были неспешны, но очень красноречивы, так что лёгкий поворот руки мог передать смену настроения. Его руки могли ободрить человека, внушить ему уверенность или, наоборот, могли дать почувствовать нерасположение. Руки превращали его в монарха или в скрягу. Помимо всего прочего, это были руки работающего человека. В ранней юности он зарабатывал на жизнь, работая плотником, переплётчиком и сапожником. Он очень хорошо рисовал: у него был удивительный талант карикатуриста – достаточно вспомнить его известную карикатуру на Дягилева.

У отца было много талантов, помимо актёрского и певческого, и он пользовался ими с удовольствием. У него была необыкновенная жизнь, в которой он сделал всё, на что был способен78.