Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Однако надо начинать с начала. Точнее – с моего начала или даже до моего начала: с моей предыстории. Так вот, у отца было много дочерей – Лидия, Татьяна, Ирина, Марина, Марфа, – и понятно, что ему хотелось иметь ещё одного сына, кроме уже двух взрослых: Бориса и Фёдора. Отец крепко надеялся, что последний ребёнок будет сыном, и хотел назвать его Никитой или, по-своему, Микитой, а ещё лучше, Микиткой. Но сын родился дочерью. Что было делать? Мне рассказывали, что отец и Горький взяли святцы и стали искать подходящее имя. Как следовало понимать «подходящее», – по облику ли моему или по крику – я так никогда и не узнала. По всей вероятности, у таких особенных людей, какими были Шаляпин и Горький, на эти вещи были свои интуиции, свои соображения. Во всяком случае, нашли: преподобного Дассия, поминавшегося в тот же день, что и преподобный Косьма. И так как они были исключительными шутниками, Дассий тут же превратился в Дасю – чем не женское имя? – по всей вероятности, в силу того же таинственного процесса, который в воображении отца претворял быль в сказку.

Имя было найдено. Горький напросился в крёстные отцы, и, значит, ребёнка можно было крестить. Отправились к священнику. Тот руками замахал: «Никак нельзя! Такого в православной Церкви никогда не было и не будет!» Начал серьёзно объяснять, что Дассий – имя мужское, и крестить мужским именем младенца женского пола никак нельзя. Да и святой может обидеться, не захочет покровительствовать, и может случиться большая беда. Впоследствии, если девица пожелает пойти в монастырь, в монашестве её можно, да и то не сразу, назвать и мужским именем – Павлой, Иоанной – и, если будет угодно, Дассией, но младенца женского пола – никак нельзя: великий грех! Сколько времени длились прения, – потому что отец и Горький твёрдо стояли на своём, – история умалчивает, только вышло так, что священник согласился. Неотразимым аргументом оказались картошка и масло и, конечно, водка. «Бог простит», – вздохнул старик и окрестил меня Дассией. Я, по всей вероятности, единственная в мире Дассия, если моим именем не соблазнилась какая-нибудь монахиня. Но русских монахинь теперь мало, и я не рискую ошибиться, настаивая на моей не совсем обыкновенной единственности. Зато у меня вечные трудности с моим именем: никто ничего не понимает. А кто хоть немного знаком с русскими именами, из деликатности стесняется спросить – что это у меня за диковинное имя? Конечно, уменьшительное, но от какого?

Я родилась в Петрограде 17 июня 1921 года. Так, по крайней мере, утверждают бумаги. Мать говорит, что 18-го. Старшая же полусестра Стелла, моя крёстная, уверяет, что 19-го, тогда как Кашук, ходивший меня записывать, отметил мой первый земной день 17-м числом. Вот и разберись! Я, во всяком случае, моим трёхкратным рождением не тягощусь и не собираюсь его оспаривать, так как до сих пор им прибыльно пользуюсь.

Но это официальная версия. От отца я знаю другую. Он мне рассказывал, как однажды, под проливным дождём, он шёл домой через лес, и вдруг до него донёсся не то визг, не то писк. Он стал искать – откуда это могло быть. Посмотрел над собой на деревья – не запутался ли кто-то в их ветках? Но там никого не было. Идя на звук, он, наконец, приблизился к писку и увидел под большим красным грибом меня. У меня был большой длинный хвост. Он сжалился, поднял ребёнка и хотел положить за пазуху, но длинный хвост не укладывался и мешал. Тогда он его откусил и выбросил, а меня за пазухой принёс к мамуле.

Из рассказов матери я запомнила, что уехать из России нам посоветовал Горький, видя, во что превращается послереволюционная Россия. «Вам тут не место, – говорил он, – особенно Фёдору. Он артист, а не политикан. Вы должны уехать за границу». И действительно, то было исключительно трудное время, НЭП только начинался, и в стране свирепствовал голод. Семье с детьми становилось всё неуютнее. По городу ходили самые невероятные слухи, рассказывали настоящие ужасы. Об одном из них вспоминала мать. Она ехала в трамвае. Напротив, развалясь, сидели пьяные солдаты. Один из них, жестикулируя и хохоча, что-то говорил. Мать невольно прислушалась. Оказалось, он только что видел, как кого-то, какого-то человека, сжигали, не знаю – мёртвым или живым, но солдат сладострастно описывал, как человек страшно распух, «как беременная свинья», и лопнул под общее одобрение и смех. Солдаты весело гоготали. Пахло водкой. Мать говорила, что до смерти не могла отделаться от услышанного в трамвае. Ей казалось, что она сама видит, сама слышит, как он лопнул. «Как свинья! Пуф!» – хохотал солдат.

Трамвай был последним толчком. Мать поняла: Горький был прав – надо было уезжать. Уговорили отца, потому что он долго колебался, ему не хотелось уезжать из России. Но теперь решили бесповоротно, тем более что жизнь становилась всё труднее и невозможнее. Мать уже несколько месяцев работала настоящим бурлаком: с верёвкой и крючком в руках вылавливала в Неве брёвна для какого-то государственного учреждения. Приходила домой усталая, с отмороженными руками. Отцу за выступления платили мукой и картошкой. Мука была затхлой, а картошка мёрзлой. Разговоры, будто Шаляпину платили икрой и окороками, относятся к области легенд, так, по крайней мере, мне потом говорила мать. Может быть, до моего рождения и сразу после революции было иначе, но в мой «русский» год было так, как рассказывала мать.

Когда я родилась, молока у матери не было. Родители и домашние были в настоящей панике, пока мне – о, чудо! – не нашли козу. Таким образом, я в некотором смысле нахожусь в «молочном свойстве» с животным миром и с легендарным основателем Рима. Моя первая «кормилица» на всю жизнь привила мне любовь к животным, всяким животным: собакам, кошкам, ослам, лошадям, черепахам, ежам… и, конечно, – козам. И сейчас у меня в доме пять собак, а в саду живут две черепахи и ёж. Когда же в 1957 году мы переехали из Соединённых Штатов во Францию, мы с мужем купили для нашей восьмилетней дочери ослицу. Она звалась Жозефиной и теперь блаженно доживает свои старческие годы на французской ферме. После козы – когда и почему её уволили, не знаю – мне нашли уже настоящую кормилицу. Звали её Пашкой. Это была здоровенная баба с таким же толстым и здоровенным ребёнком, которого она всё время кормила, так что на меня, маленькую и чахлую, молока уже не хватало. Словом, трамвай, брёвна, мёрзлая картошка, толстый ребёнок – всё складывалось так, что надо было уезжать, и мы уехали. С визами было просто: отец часто ездил на гастроли за границу, и визы, выездные и заграничные, ему давали сразу. Что же касается семьи, то в те годы «романтического коммунизма» власть ещё не додумалась оставлять заложников: хочешь с семьёй – поезжай с семьёй! Уехали отец, мать, мои сёстры Марфа и Марина, полусестра Стелла и полубрат Эдя, который смотрел за мной и меня нянчил, как профессиональная нянька, несмотря на то, что с нами была ещё некая девушка Лиза. Она всегда жила в нашей семье в России и ещё долго продолжала жить за границей. Она была на роли, так сказать, упрощённой камергерши: исполняла мелкие поручения, сплетничала, стирала, шила, кажется, даже готовила. Была она эстонка и была замечательна лишь тем, что так же плохо говорила по-эстонски, как и по-русски.

В 1922 году подвернулся контракт в Германии, и мы уехали сначала в Штеттин, а затем в Берлин. Первое время очутились совершенно без денег, потому что всё, что было – деньги, драгоценности, – как им и полагалось, отобрали советские пограничники. Единственное, что удалось провезти, были три или четыре гобелена, которые добросовестные, но некультурные чиновники приняли за декорации опер, в которых должен петь отец. Слава Богу, гобелены сразу же удалось продать, и мы совсем неплохо зажили, а по переезде в Берлин отец сразу же получил несколько контрактов, сначала в Лондоне, а затем в Париже.

Берлин я помню очень смутно – ведь мне было чуть больше года. Врезалось только в память название отеля – «Эден». Он, наверное, находился возле зоологического сада, так как по ночам ужасно выли львы. Хотя, быть может, это было в Лондоне. Впрочем, это неважно: важно, что были львы и выли по ночам, и мне было страшно.

Из Берлина мы переехали отдохнуть в небольшое дачное местечко Бад-Гомбург, где я сразу же опасно заболела, и все решили, – не посоветовавшись, конечно, со мной, – что я непременно умру. Но в Бад-Гомбурге – это уже я помню сама – появился замечательный старичок-немец со столь же замечательными карманными часами. Они не только били, но наигрывали какую-то музыку, и так мне полюбились, что, слушая их, я выздоровела. Конечно, скептики будут спорить и скажут, что меня вылечили доктор и лекарства. Пусть они остаются при своём мнении. Но я твёрдо уверена, что с болезнью мне помогли справиться музыкальные часы старичка-немца. И как с детства я люблю животных, так с первых же моих сознательных лет я полюбила часы. Всякие часы – стенные, настольные, кухонные, карманные, ручные, до простых будильников и примитивных кукушек.

Так кончается та часть моей жизни, которую знаю лишь из рассказов и воспоминаний моих родителей: моя предыстория.