Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Я не пишу ни воспоминаний, ни мемуаров, тем более что могу перепутать даты и места. Я не хочу, чтобы мой рассказ – если когда-нибудь ему суждено выйти в свет – послужил «документом», по которому вздумается биографам Шаляпина дополнять или изменять уже написанное о нём. Мой главный источник – «память сердца», сохранённое из моего детства сердцем и чувством. Из них я восстанавливаю прожитые с отцом годы, которые по-своему я назвала сказкой. Меньше всего мои описания походят на газетный или журнальный репортаж, то есть самое скучное, что только может быть.

Из Берлина мы переехали в Лондон. Мне шёл второй год. В Лондоне же мне нашли настоящую няньку. Это была англичанка родом из Уэльса. Она долго жила в России в семье Щербатовых, где смотрела за их детьми и с ними же после революции выехала во Францию, а оттуда – к себе на родину. Но в эмиграции Щербатовы уже не могли содержать прислугу, и она каким-то образом попала к нам. Когда, уже в Париже, я начинала говорить и знала несколько слов и, конечно, – «няня», она строжайше запретила мне так называть её: «няней» она была только для Щербатовых, настоящих аристократов и настоящих людей. Я же – как и вся наша семья, прожившая под большевиками почти пять лет, мы были для неё только «большевик». Я, конечно, в этом ничего не понимала, но сейчас с лёгкостью могу понять эту бескомпромиссную и примитивную уэльскую душу.

В Лондоне мы прожили месяцев шесть, где общими усилиями меня отучили сосать соску. Для меня это было страшной обидой, своего рода высшей мерой наказания и настоящим посягательством на моё детское достоинство.

Из Лондона мы всей семьёй перекочевали в Париж, где нашли квартиру на рю Франсуа-Премье. Там снова были детские болезни, слава Богу, уже не «смертельные», и коляски, в которых меня возили по Елисейским полям и по Булонскому лесу. Но прожили мы там очень мало – месяцев шесть, во всяком случае, не больше года, и весь этот период я помню довольно смутно.

С Франсуа-Премье мы переехали на авеню д’Эйло, уже в собственный дом. Кажется, это было в конце 1923 года. Отец хотел отблагодарить мать за всё ею перенесённое и подарил ей этот особняк. Однако денег для покупки не хватило, и матери пришлось продать часть её драгоценностей. Теперь все и всё покупают в кредит. По всей вероятности, тогда это было иначе, да и отец кредита не уважал, вот и пришлось продать часть драгоценностей.

Итак, мы не только в Париже, но в собственном доме. Но надо было в нём побывать и увидеть, что это был за дом: три огромных квартиры, соединённых между собой длиннющими лабиринтообразными коридорами, причём кухня была так далеко от столовой, что, пока доносили еду, она уже остывала. Слава Богу, кто-то додумался купить передвижные столики, и можно было, наконец, есть горячую пищу. Зато для меня коридоры оказались настоящим подарком. Дело в том, что к этому времени отец прислал мне из Америки трёхколёсный велосипед. Почему из Америки, когда его преблагополучно можно было купить в Париже, я не знаю. Наверное, потому, что отец любил посылать мне подарки, когда отсутствовал, и отправка подарков входила в расписание его заграничных турне. Сначала я велосипеда побаивалась, но любопытство и необходимость «самоутверждения» взяли верх, – ведь никто, кроме меня, в семье такой диковинной штуки не имел! И я, в конце концов, довольно здорово попутешествовала на нём по нескончаемым лабиринтам нашего дома.

Обедало у нас всегда по крайней мере человек по двадцать, причём добрая их часть приходилась на нашу собственную семью: родители, сёстры Стелла, Марина и Марфа, пока последняя не вышла замуж и не уехала в Англию. Иногда, как снег на голову, сваливались братья – Фёдор и Борис. Эдя (Эдуард) уже давно уехал учиться в Соединённые Штаты и там остался.