Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

В бридж отец играл плохо, но в белот – превосходно, и эту французскую игру – кстати, в Париже сильно русифицированную – очень любил. Главным для партнёров было не давать ему проиграть. Проигрыш – каким бы он ни был – сразу же портил ему настроение: он хмурился, нервничал и крепко ругался. Так же обстояло дело и с шахматами. В шахматы он играл откровенно плохо, и, когда я лет в пятнадцать научилась этой восточной премудрости, я почти всегда обыгрывала его потому, что быстрее его соображала и лучше разбиралась в комбинациях. Это его безумно обижало. Он, конечно, сдерживался, меня не ругал, – да и за что? – но было видно, как кипит и возмущается всё его существо. В крайнем случае, когда видел, что его положение безнадёжно, он вдруг вставал и под каким-то предлогом уходил. Такая уж у него была натура: везде он должен был быть первым, всех должен был побеждать, как на сцене, так и в жизни. Наверное, поэтому он и был Шаляпиным, непревзойдённым артистом. С одной стороны был талант, с другой – характер, оба поддерживали и дополняли друг друга. Оба создали шаляпинское искусство. Искусство же не терпит поражений.

Для поражений был Кашук. Бедный, милый Михаил Эммануилович! Мать давала ему деньги специально для того, чтобы он мог их проигрывать отцу, который, само собой разумеется, ни о чём не подозревал. Он вообще довольно мало знал о том, что происходило в его доме, как и на что жили его дети: Борис, Фёдор, Таня, Лида. А они почти постоянно были без денег, наверное, даже голодали, но попросить у отца боялись, и за пособиями приходили к матери, которая их подкармливала и при возможности подбрасывала немного деньжат. Называли они её «Мантиновна»: «Здрасть, Мантиновна!» Само собой разумеется, что о субсидиях отец ничего не знал, и это тоже было в его характере: о неприятных для себя вещах он предпочитал ничего не знать, а детьми, в особенности старшими, никогда не занимался. Поэтому и винить их особенно не следует: им не повезло. В России, во время революции, они щеголяли в кожанках и в сапогах, разыгрывали из себя «чекистов», что, надо полагать, им очень нравилось. Самыми же старшими – моими полубратьями и полусёстрами – не занималась и их мать. Понятно, что после такого «вольного» детства человеку очень трудно выйти в люди. Так, к примеру, было с Борисом. Он прошёл долгий и трудный путь, пока как следует не встал на ноги, да и то не сам, но с помощью своей второй жены. С первой ничего не вышло, первая женитьба оказалась такой же катастрофой, как и детство. Но вторая жена была по-настоящему святой женщиной, не жена, а Ганди. Именно – Ганди: ничего для себя, и всё для него, для других. Она поставила его на ноги, поставила на ноги его талант. Борис вообще был очень талантлив и характером похож на отца. От него же он унаследовал свои хорошие и плохие качества: много плохих и очень мало хороших. Он маленького роста – наверное, не выше меня, – глаза и волосы тёмные (он же полуитальянец), но руки и манеры отцовские. Иногда становится даже жутко, насколько он похож на отца, как много в нём шаляпинского – и в характере, и в манерах, и в самой интонации голоса. Я очень люблю его за эту похожесть, за это отцовское в нём.

Совсем другое дело брат Фёдор. У него тоже немало сходства с отцом, и прежде всего внешнего: он высокого роста, у него светлые глаза и светлые волосы и, по-своему, он тоже талантлив. Но, странное дело, когда я на него смотрю, у меня создается впечатление, что он играет роль, что он всю свою жизнь играл роль и продолжает её играть. Кстати, он неплохой артист, и на сцене держится хорошо. Но когда в жизни он старается подыграться под отца, выходит убого и смешно. У Бориса – которому и в голову не приходит подражать отцу – сходство врождённое, естественное, а у Фёдора деланое, и это плохо. Но люблю я их одинаково, каждого за его достоинства и недостатки. К тому же Фёдор почти всегда жил с нами, нигде не мог устроиться, и в свободное время – а его-то у Феди было много – всегда играл со мной.