Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Сегодня мне вспомнились бесконечные бриджи и белоты в нашем доме. Отец любил карты и готов был просиживать за карточной игрой ночи напролёт. Мать же, хотя и не очень благоволила к такому времяпрепровождению, всё же предпочитала, чтобы отец играл дома, а не шатался с Иваном Мозжухиным по клубам и кабакам, тем более что у него был диабет и ему запретили пить. А партнёры – они находились везде и всегда, к тому же наш дом – это ещё из России пошло – кишмя кишел приживалками. Кто у нас просто жил, а кто приходил поесть и попить: двери были открыты широко. И вот существовал такой Кашук, Михаил Эммануилович Кашук, считавшийся отцовским импресарио. Импресарио он был неважным, но человеком милым и обходительным, которому нужно было чем-то зарабатывать на жизнь. И отец держал его на роли импресарио, хоть и прекрасно обошёлся бы и без его услуг. И вот – сознательно или бессознательно, – но на бедном Кашуке отец вымещал всю свою карточную страсть, и несчастному Михаилу Эммануиловичу приходилось иногда играть ночи напролёт до пяти-шести часов утра. Это для него являлось настоящей каторгой: он, ведь, в отличие от отца, должен был с утра работать, что-то делать, куда-то ходить. Когда сон щипал ему глаза и играть становилось невмочь, он шёл куда-нибудь минут на десять прикорнуть, возвращался, высиживал сколько мог, снова исчезал и, если не возвращался сам, за ним отправлялся отец, приводил обратно, усаживал на место, сдавал карты и каторга продолжалась. Ведь отец был настоящим тираном и диктатором. Я же рассказывала, как он обращался со мной, а меня ли он не любил, не обожал! Раз ему хотелось играть со мной – значит, и мне должно было хотеться играть с ним! Раз ему не спалось и хотелось играть в карты, значит, и Кашуку не должно было хотеться спать и хотеться играть в карты! Разница заключалась лишь в том, что, когда мне не хотелось играть, я от него убегала, несчастные же партнёры Шаляпина в большинстве случаев, как бедный Кашук, зависевшие от него, убежать никуда не могли. Значит, надо было повиноваться, мучиться и сидеть.

Так это было и во время поездок. Очень хорошо помню такую ночную игру в Неаполе. Отец там пел в театре Сан-Карло, который мне запомнился самым красивым в мире, маленьким, но удивительно изящным. И вот в свободное время отец сидел в отеле и заставлял играть с ним в карты злополучного Кашука и приехавшего вместе с ним его брата Иосифа. И, конечно, всю ночь. Сквозь сон я видела, как приходили какие-то тени, ложились минут на 10–15 на кровать, потом тяжело вставали и шли продолжать игру. И так до утра! Один спал, а другой играл. Но отец оставался бессменным всю ночь напролёт. Другие же валились, как мухи. Концертов в Неаполе не помню, но белот – очень хорошо. Пока я окончательно не засыпала, белот меня очень веселил. Ну, а театр – отец там всё время умирал: в «Борисе Годунове» – умирал, в «Русалке» – умирал, в «Дон Кихоте» – умирал. Хоть караул кричи!..