Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

В Японии я была два раза. Первый раз мы выехали из Марселя, и после остановки в Кобе наш пароход зашёл на полдня в Шанхай. Все, конечно, уже знали, что на пароходе Шаляпин, и местная русская колония устроила ему грандиозную встречу. Как известно, в Шанхае пароходы не подходят к самой пристани, и мы остановились в метрах пятистах от неё. И вот мы увидели на берегу огромное панно: Ш А Л Я П И Н. Оно состояло из отдельных букв, и каждую букву держал человек. Мы не высаживались, но к нам на пароход на многочисленных лодках направились всевозможные делегации с приветственными криками: «Шаляпин! Шаляпин!» Когда вся эта армада поднялась на пароход, началось что-то неописуемое. Мужчины и женщины наперебой целовали нам руки, вздыхали, охали и ахали от восторга, захлёбывались от волнения, не могли связно говорить. Такого, кажется, я не видела за всю мою жизнь!

Контракты в Японию и в Китай были подписаны в Австрии, в очаровательном горном местечке возле Инсбрука. Там и появился этот Строк, отцовский импресарио на весь Дальний Восток. Надо сказать, что к этому времени отец чувствовал себя очень неважно, и ехать куда-то за тридевять земель в Азию ему не хотелось. Но с деньгами было плоховато, и ехать пришлось. Отец очень хотел, чтобы на этот раз – ведь путешествие рассчитано почти на полгода – я поехала тоже, хотя путешествие мне не очень улыбалось: я была уже в третьем классе лицея, и в Париже у меня оставалось много друзей и подруг. Но родители уговорили – представлялся великолепный случай увидеть Японию и Китай, и надо было им воспользоваться. Так мы и уехали. Поездка длилась тридцать один день и оказалась замечательной. Хотя в Китае уже находился импресарио отца на Дальнем Востоке Строк, с нами увязался плыть и Кашук, не хотевший оставлять отца один на один со своим конкурентом. Вот только несчастный Михаил Эммануилович совершенно не выносил морской качки, а качало нас буквально в продолжение всего путешествия, особенно первые пятнадцать дней в Индийском океане. Качало днём и ночью. И всё это время бедный Кашук лежал на палубе, как труп. Вообразите короткое туловище, огромный живот и совершенно лысый череп, и вы получите Кашука в морском путешествии. Сначала его сторонились, но в конце концов привыкли и шагали через него, как через рыхлую колоду, к тому же он никого и ничего не замечал.

Назывался наш пароход «Хаконе-Мару». Он был очень удобным, не то, что те каботажные суда, на койках которых отец не помещался. В нашем распоряжении здесь была просторная каюта, с большой, по его росту, кроватью. На пароходе оказалось много молодых голландцев, и мы с ними весело играли в шахматы. Большинство из них были банковскими служащими и биржевыми маклерами, и все они по каким-то делам направлялись в Сингапур. Был среди них один очень молодой и очень милый, но столь же скучный человек по фамилии Родемакер. Помню его всегда с плиткой шоколада в руках. Мне кажется, что он был немножко неравнодушен ко мне. Из его слов я поняла, что он был уже настоящим банкиром, командированным его банком на нечто вроде стажировки. Родемакер отлично играл в шахматы, и они стали нашим любимым пароходным времяпрепровождением. Всё было бы хорошо, если бы к нам не присоединился отец, требуя, чтобы играли и с ним. Но я уже сказала, что играл он очень плохо и всегда проигрывал. Проигрывать же он не любил, и опять получались истории: даже мне и даже в шахматы проигрывать он не хотел.

Помню ещё двух англичанок, довольно молоденьких, которые тоже плыли с нами на пароходе. Они очень хорошо знали, кто такой мой отец, «упали» на знаменитость и завели с ним отчаянный флирт. Думаю, что отца флирт не только забавлял, но и откровенно ему нравился. Однако мать, которая была так же ревнива, как и он, сентиментальное развлечение отца переносила с трудом и, когда уже не могла сдерживаться, отчаянно ругалась. Мне же это всё казалось до отвращения противным – хоть караул кричи! В таком вот «амбьянсе»102 мы и доплыли до Кобе, с остановкой в Шанхае, где отцу была устроена торжественная встреча, о которой я уже рассказала. Кстати, среди встречавших оказался тогда и Вертинский. Японцы считали отца чем-то вроде божества, каким-то северным богом, вдруг появившимся на их жёлтом острове. Они называли его «Намбер уан бой»103. Главное же – что он был высокий и без волос на теле. При всяком удобном случае они носили его на руках: от порта до отеля, от отеля до поезда и т. д. В этом волосатому Карузо не повезло бы. Голос, конечно, был замечательный, но вот волосы – на руках, на ногах, на груди… Впрочем, я не знаю – был ли Карузо в Японии или нет.

В Кобе мы пробыли всего несколько дней, на два-три концерта, и поехали в Осаку. Там прожили недели три и поездом отправились в Токио. Это была живописнейшая из поездок. Поезд наш оказался дачным, плёлся как черепаха, и вдобавок останавливался на каждом полустанке. Оборудован же он был на американский манер: вагоны широкие и большие, с открытой платформой сзади, так что можно было стоять и приветствовать оставшихся. Шёл он чуть ли не четыре часа, причём на каждой остановке появлялась толпа японцев и по-японски пела «Эй, ухнем!», сопровождая пение тромбонами, фанфарами и барабанным боем. «Эй, ухнем!» на японский лад было что-то невероятное и исключительно колоритное. Отец должен был ко всем выходить, всем улыбаться, всех приветствовать. И так продолжалось все четыре часа, пока, наконец, не приехали в Токио. Там повторилась такая же церемония, но на этот раз «Эй, ухнем!» пели какие-то девицы, размахивая японскими флажками фирмы «Граммофон». Потом какие-то люди, тоже с флажками, подхватили отца и понесли его в отель. Не знаю, понравился ли ему такой способ передвижения, но нас, его «свиту», только чудом не затоптали и не сбросили на рельсы под поезд, ведь «свита»-то состояла из одних женщин, а женщины в Японии людьми не считаются. В Токио мы поселились в отеле «Империал», который строился каким-то знаменитым архитектором так, чтобы он мог выдерживать землетрясения.

Отель был действительно прекрасным, со светлыми просторными комнатами и даже с небольшим японским садиком внутри и считался лучшим в городе. И всё было бы хорошо, если бы он не был полон крыс, огромных серых жирных крыс. Крысы производили впечатление ручных, во всяком случае, почти не стеснялись людей и разгуливали по отелю, как по своему крысиному царству. Вначале мы от них запирались, но в конце концов они о нас пронюхали. Случилось же это так. Отец не любил ни ресторанов, ни кафе и всегда, если была возможность, предпочитал домашний стол, особенно же куриный бульон и курицу. Так как в наших комнатах не было ни кухни, ни, конечно, холодильника, то курицу мы ставили на окно. И вот с этого-то куриного окна всё и началось. Крысы открыли наше присутствие, и с этого момента их уже нельзя было выжить никаким способом. Они появлялись ночью, разгуливали по комнате, лазили по столам и по кроватям. Спасаясь от них, я легла на полу на матрасе, решив, что на кровати, которая стояла возле окна, я не смогу так хорошо видеть крыс и мне будет трудно от них защищаться. И вот я выследила, что крысы проникают через отверстие в потолке, где проходила труба отопления. На следующий день я позвала отельного мальчишку, показала ему на дыру в потолке и попросила чем-нибудь её зашпаклевать. Мальчишка что-то залопотал, заулыбался, потом взял газету и стал ею затыкать дыру. Я ему говорю, что нельзя же от крыс отгораживаться газетой! Они и дубовые доски перегрызают. Он опять заулыбался и принялся объяснять, что в Японии прогонять крыс не полагается, что это очень нехорошо, что крысы священные животные и им нельзя причинять вреда и тем более убивать. Я была немного ошарашена и ответила, что крысы могут укусить, заразить, т. к. питаются всякой падалью. Мальчишка выслушал, покачал головой и спокойно заметил, что в Европе это может быть и так, но в Японии крысы чистые и хорошие, потому что их кормят хорошей и чистой едой. Словом, мальчишку я не уговорила, и каждый остался при своём мнении, а спать даже среди чистых крыс было неуютно. К тому же продолжалось и воровство: поставишь курицу на окно, за чем-то выйдешь – и курицы нет как нет. Я снова позвала мальчишку, снова нажаловалась на крыс, и он снова отказался их преследовать и для большей убедительности рассказал мне, как однажды он попытался убить бежавшую по коридору большую крысу, схватил метёлку, размахнулся и… сзади угодил в какого-то важного американца. Крыса, конечно, не пострадала, но получился такой большой скандал, что он чуть не лишился места.

Жаловались на крыс не только мы. Жившая в соседнем номере дочь норвежского консула купила на день рождения своей матери какой-то невероятно дорогой торт. Оставила этот торт на кухне и пошла накрывать стол. Когда же вернулась за тортом, его с трёх сторон объедали три великолепные крысы!

Проживала в Токио знаменитая в то время певица по фамилии Массне, русская по происхождению. Она была женой сына известного композитора. В то время ей было лет шестьдесят. Она играла роль Таис, и я звала её «мадам Таис». На сцене же, в роли Таис, она очаровательно раздевалась. Наверное, с раздевания и пошла её слава. Я очень быстро с ней подружилась, и она начала учить меня японским танцам.

В Японии же произошёл довольно колоритный казус с отцом. В один прекрасный день он решил пойти в бордель, как я думаю, не для бордельных дел, а просто так, из любопытства. Ему непременно захотелось посмотреть, как это там у них, у японцев, устроено: как принимают клиентов, какие девочки… словом, приобщиться к тайнам японской экзотики в этой области человеческих отношений. И инцидент прошёл бы совершенно незамеченным, если бы отец не позабыл одной существенной детали: будучи знаменитостью, он шага не мог ступить без «ангела-хранителя» – журналиста и, по всей вероятности, полицейского, буквально всюду и везде ходившего за ним по пятам: в рестораны, в кафе, в кино, в официальные места, в частные дома, а в бордель уж тем более. Не успел отец переступить порога «храма наслаждений», как уж был сфотографирован. Подумайте только – какая сенсация: «Шаляпин, входящий в бордель!», «Намбер уан бой в японском борделе!» К несчастью для фотографа – по всей вероятности, он был не очень опытен в этом ремесле – отец заметил операцию, набросился на журналиста, вырвал из его рук фотоаппарат, ахнул его о тротуар и уже собирался учинить расправу над проштрафившимся «ангелом» и, наверное, поломал бы ему кости, если бы подоспевшие люди и, конечно, несменяемый Кашук, не остановили бы «избиение младенца». Впрочем, как мне потом рассказывали, отец быстро остыл, сам не хотел устраивать скандала, тем более что Японию и японцев очень полюбил.