Дорогой папочка! Ф. И. Шаляпин и его дети

Из Японии в конце февраля 1936 года мы отправились в Китай в сопровождении обычной отцовской свиты. Был, конечно, Кашук, камердинер Михаил Шестокрылов-Коваленко и молодой – ему было лет 26–27104 – аккомпаниатор отца Жорж Годзинский. Рейс предстоял небольшой – чуть больше двух дней, но попался нам какой-то уж очень маленький японский пароходик, именовавшийся «Нагасаки-Мару», с такими же миниатюрными каютками, что сразу испортило настроение отцу: он, бедный, не мог поместиться ни на одну койку. Ему пришлось стаскивать на пол матрац, примащивать к нему подушки, чтобы хоть как-то вытянуть ноги.

Итак, ночью ему приходилось спать на полу, а днём срывать своё раздражение на членах «свиты» – кто первый попадался ему под руку, на того и обрушивался его «державный гнев». Словом, днём и ночью он был в отвратительном настроении. И вот в это самое время у меня случился насморк. Насморк – дело пустячное, и я никогда о нём бы не вспомнила, если бы он не раскрывал ещё какие-то чёрточки отцовского характера и отношения отца ко мне.

Дело происходило за ужином. За столом сидела вся наша компания. Я кончила есть раньше всех, встала и хотела идти в свою каюту, когда отцу вдруг захотелось меня поцеловать на ночь. Зная, что ему надо через несколько дней выступать и что насморка он боится, как огня, я не пошла на его зов и сказала: «Не надо, не надо. У меня насморк, и ты можешь заразиться». Но отец почему-то решил, – он был полон такими фантазиями – что я его не люблю, не хочу, чтобы он меня целовал, не хочу вообще к нему подходить; сделался чернее тучи и принялся нас всех ругать, словно мы были в чём-то виноваты, были причиной его плохого настроения, того, что он на всех нас работает, а все мы бездельники и не хотим пальцем о палец ударить, с ним не разговариваем, ну и всё в этом же духе. Наверное, слишком много виски выпил, что из-за диабета, как всё спиртное, было ему строжайше запрещено. В конце концов он поднялся, пошёл на палубу и заявил, что в «дурацкую каюту» не вернётся и будет спать наверху под открытым небом: там, по крайней мере, никто не будет ему перечить и можно будет спокойно вытянуть ноги. Вышел настоящий скандал. И всё из-за того, что я его пожалела, испугалась, что он может от меня заразиться насморком. Так мы и доплыли до Шанхая.

Китай совсем не был похож на Японию. Когда мы туда приехали, революционное разложение шло уже вовсю. Это коснулось, и сильно, и многочисленной в то время тамошней русской колонии. Ничего подобного нам не приходилось видеть ни в Европе, ни в Америке, ни в Австралии. В Японии русских было мало, но они держали себя, как и все остальные, с большим достоинством. Я бы очень хотела думать, что это не так, но из того, что мне приходилось видеть и наблюдать, у меня создалось впечатление, что все девочки с четырнадцати лет уже были проститутками, и это было ужасно. В Шанхае, например, в отеле, где мы поселились, внизу был шикарный бар, и подавали там девицы пятнадцати-шестнадцати лет. Они подавали внизу, а потом шли наверх, где в специально для этого отведённых комнатах принимали «клиентов». Я познакомилась с одной из таких девиц. Было ей лет пятнадцать, и мы с ней даже подружились. В её свободное время я приходила к ней наверх в её комнатку, где мы подолгу разговаривали. Вытирая слёзы и всхлипывая, она рассказала мне всю свою невесёлую историю. Она жила в Шанхае одна. Мать умерла, отец остался в Харбине, без средств, без работы, совершенно больной. Ну вот и пришлось… Не для себя, а для отца. Её рассказ навалился на меня, как обвал, ведь мы были почти однолетки, она могла бы жить, как я, как оставшиеся в Париже мои лицейские подруги. А она… Я взбунтовалась и настойчиво требовала, чтобы родители что-нибудь для неё сделали, как-то её спасли. Но что можно было сделать? Что я могла? Только понять, что жизнь совсем не розовая вода.

В Шанхае мы прожили довольно долго потому, что после выступлений в этом городе отец отправился с концертным турне в Харбин, Пекин, в Тяньцзинь и другие китайские города, нам же посоветовали его не сопровождать. Меня могли преспокойно похитить, а потом требовать выкуп. В Китае этот способ побочных заработков в сравнении с тем, что в этой области делается в Европе и в Америке, значительно более усовершенствован. Похитители требуют огромный выкуп, в большинстве случаев совершенно несоразмерный с возможностями пострадавших, и «счёт», таким образом, остаётся неоплаченным. Тогда посылается второй, но уже с приложением отрезанного пальца. Если и это не действует, тогда посылается третий, с другим пальцем, и так далее. Когда же пальцев больше не остаётся, прибавляется ухо или нос, и несчастной семье приходится залезать в долги и во что бы то ни стало доставать просимую сумму, чтобы в следующий раз не получить уже голову!

В Шанхае же я попала на концерт Вертинского, который, узнав, что мы там, прислал нам с мамулей два билета. Мы сидели в первом ряду, и я могла хорошо его рассмотреть. Какое он произвёл на меня впечатление? Откровенно скажу – отрицательное. Его нарочито трагическая маска, нарочито трагически набелённое лицо, трагически-сентиментальная манера петь, трагически-сентиментальное, болезненно-нездоровое содержание его песенок – всё это было мне и непонятно, и чуждо. Ведь мне только что исполнилось пятнадцать лет, жизнь я воспринимала без «белил и румян», и, глядя на кривляющегося Вертинского, я еле сдерживала хохот, хотя выражением лица старалась показать, что я переживаю его «фиолетовые трагедии» и вот-вот заплачу. Но под конец я всё-таки расхохоталась. Публика никак его не хотела отпускать, и его несколько раз вызывали на сцену, и каждый раз опускался и поднимался занавес. И вот он как-то неловко повернулся, так что огромный пыльный занавес упал ему на голову, и он, перед этим только что жеманно улыбавшийся, вдруг исчез в облаке пыли. И здесь меня прорвало.

Ещё помню, что Шанхай произвёл на меня впечатление настоящего русского города – ведь Россию-то я помнить не могла. Там была масса русских, на концертах отца почти три четверти зала – были русские, остальные места занимали другие иностранцы. Китайцы, как правило, иностранными концертами интересовались очень мало.

Так мы прожили около месяца и поехали встречать отца в Тяньцзинь. Поезд шёл туда пять дней. Вагоны были большие и хорошие, и в них даже разносили чай, варенье и печенье. Но Китай находился в революционном брожении, и путешествия были довольно опасными, и поэтому в вагонах было много солдат, которым поручалось охранять поезд. Многие из них довольно прилично говорили по-русски, как почти все обитатели Северного Китая, тогда как в Южном Китае говорят по-английски. Солдаты были в грязных синих шинелях и все обвешаны винтовками и патронами – соседство из малоприятных. Ведь дрались между собою различные провинции, и мы легко могли попасть в такую, где наши охранители оказались бы как раз теми, с кем воюет провинция, и тогда всем пришёл бы конец. Из разговоров мы узнали, что на поезда часто нападают банды разбойников, отбирают всё, что могут, и тоже отрезают пальцы, уши и носы. Становилось не на шутку страшно, но ехать было надо, и мы ехали. С нами в купе оказался симпатичный англичанин – кажется, протестантский пастор, возвращавшийся из Сиама в Англию. Все его десять пальцев были отрезаны, а из рукавов торчали неуклюжие култышки. В вагоне-ресторане он рассказал нам свои приключения. В Сиаме он возглавлял религиозную миссию, и поэтому ключи от кассы и от продуктовых и других складов находились у него. Вот он и заплатил за них – за деньги и за склады – пальцами своих рук… А мать по наивности (или по неопытности?) говорила мне: «А может быть, он и сам бандит? Может быть, отрезанные пальцы – лишь китайский способ сведения личных счетов?» Может быть. Только я этого не думала: не похож он был на бандита, ни по его виду, ни по его глазам.

Тяжелее всего были остановки. Станции были полны голодными людьми, они ходили настоящими стадами, осаждали вагоны, выпрашивали объедки. Было стыдно на них смотреть, ещё стыднее перед ними есть. Вот так мы и ехали. Наконец, добрались до Пекина. Поезд в Тяньцзинь шёл через два дня. Мамуля, чтобы отвлечься от воспоминаний о неприятной поездке, решила пойти в кино. Но я решила иначе: в кои-то веки в Пекине – значит, надо пользоваться Пекином. Императорский дворец, Площадь небесного мира, храмы, гробницы, сады! Кино же есть и в Париже.

Я вышла из отеля, сделала несколько шагов по нашей улице, куда-то повернула и оказалась на кишевшей народом большой площади. Оказалось, все ожидали казни каких-то бандитов! Меня окружили, начали объяснять и звать: «Хотите посмотреть? Вот сюда, здесь будет виднее. Казнь – это очень интересно. В Европе вы, наверное, никогда не видели. За мной, сюда, сюда». Настоящее «приглашение на казнь»! Нет, спасибо, ни за что не хочу. А они продолжают уговаривать: «Ведь это же очень интересно. Вам непременно надо посмотреть, пользуйтесь случаем». Я еле отбилась. Потом мне рассказали, как это у них происходит. Очень просто и, главное, без формальностей и церемоний: волокут приговорённого, кладут голову на что-то вроде пня и рубят. Вот и всё. Не правда ли – очень интересно! Тут я согласилась с мамулей – уж лучше дрянное кино, чем прогулки по Пекину.

Наконец, мы дождались поезда в Тяньцзинь, где уже находился отец, и остались там почти на месяц. Тяньцзинь – это совершенно особенный город, непохожий даже на остальные китайские города. Он находится на краю пустыни Гоби, в сплошных песках. По-настоящему, город, построенный на песке! Покойников хоронят сразу же за городом, попросту зарывая их в песок, только непонятно почему – не очень глубоко, насыпая сверху небольшой бугорок. Сколько бугорков – столько и покойников, целые поля покойников, издали напоминающие морские волны, только желтовато-серого цвета. Если покойник побогаче, на могиле сажают деревцо, по возрасту которого можно узнать, сколько времени уже лежит в земле.

В Тяньцзине отец нанимал для меня лошадь, и я ездила кататься за город, прыгать через могильные бугорки – это почему-то очень забавляло мою лошадь, и всё было бы превосходно, если бы не удушающий трупный запах. Он шёл отовсюду – пробивался через песок, набрасывался на вас с порывом ветра, вырывался из разрытых собаками могил. Не знаю – почему китайцы не истребляли голодных собак? Быть может, они относились к ним, как японцы к крысам? Хотя китайцы едят собак, какую-то из собачьих пород. Конечно, в самом городе трупами не воняло, но когда начинал дуть жаркий ветер с песчаного кладбища, запах был такой, словно находишься в поле, на котором происходило побоище. Так отовсюду несло дохлятиной!

Концерты отца в Тяньцзине происходили с большим успехом, и театр был всегда переполнен. Но опять же, публика состояла почти сплошь из иностранцев – французов, англичан, немцев, итальянцев и, конечно, русских. Китайцев отец не интересовал, как, впрочем, и другие иностранные артисты. Через месяц мы вернулись обратно в Шанхай, заехав дорогой на несколько концертов в Пекин. В Шанхае на этот раз оказалось намного хуже. Особенно по части русской колонии. Чуть ли не ежедневно к нам приходили делегации каких-то благотворительных обществ и просили отца спеть для них концерт. Но отношение Шаляпина к даровому пению достаточно известно: «Даром только птицы поют!», чтобы понять, что ничего хорошего из этих просьб выйти не могло; к тому же отец начинал чувствовать себя неважно и очень берёг свои силы. Здесь хочу прибавить одну деталь, о которой почти никто не знает. Считая, что он всё же обязан как-то помогать своим соотечественникам, отец отчислял какой-то процент со своих гонораров во Франции и передавал их В. А. Маклакову, который в то время возглавлял русский эмигрантский офис в Париже.

Но в Шанхае он ни о чём не хотел слышать, и происходили настоящие скандалы, а под конец, когда оставалось пропеть последний концерт, мы узнали, что недовольные «контестаторы»105 решили концерт сорвать, а Шаляпина забросать тухлыми яйцами и гнилыми томатами. Во что бы то ни стало нужно было сделать так, чтобы отец концерта не пел. Но как? Кто сможет его уговорить? Кого он послушает? Единственным человеком, кое-как могущим рассчитывать на успех предприятия, была я. Мне объяснили, как я должна поступать, и я приступила к действию.

При отце, особенно во время его заграничных турне, всегда находился его личный врач по горловым болезням, который сразу же был посвящён в наш заговор. Я же стала приходить к отцу по утрам и с первых же слов выпаливала самым серьёзным образом: «Боже мой! Какой у тебя сегодня ужасный вид! Не болит ли горло? А ну-ка, открой-ка рот, дай посмотрю». Отец открывал рот, а я, делая вид, что осматриваю горло, неизменно заявляла: «Действительно, розовое, красноватое какое-то». Отец, конечно, звал доктора, показывал ему горло и выслушивал от него тот же диагноз: «Действительно, красноватое, вам нужно беречься». И в конце концов – система Куэ?106 – мы его убедили, что у него болит горло и самое лучшее – концерт на несколько дней отложить. Тем временем мамуля достала билеты и места на пароход, и уже не знаю, как, одна ухитрилась убедить отца вернуться в Японию и закончить там напевать пластинки, а концерта в Шанхае не давать.

Из Шанхая мы попросту удрали. Удрали самым позорным образом, потихоньку, так, чтобы нас никто не заметил, погрузившись на пароход в шесть часов утра, и дрожали до тех пор, пока он не стал медленно отходить. Ведь заговор был двойной – и против «контестаторов», и против отца: ни они, ни он ничего не должны были знать! Больше всех переживал бегство Кашук – он поднимал руки кверху и неистово крестился. Подумайте только, что было бы, если бы во время концерта в отца полетели тухлые яйца?! Он разнёс бы весь театр, в бешенстве мог покалечить людей.

Это был 1936 год. 12 апреля мы справляли Пасху. Все вместе были в шанхайском православном соборе. Это была наша последняя Пасха с отцом, ровно за год до его кончины – 12 апреля 1937 года в Париже, в нашем доме на авеню д’Эйло107.