Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Выражение вся благая встречается во многих текстах, но понимается по-разному; благом может быть все, в том числе и не благо. Если добро или зло в последовательности развития смыслов постепенно выделяли из своей семантики некие частности своего значения и оставляли их за собою в виде отдельных слов, понятие блага этого не знает: оно всегда нерушимо и цельно, и нет в нем движения смыслов. В истории слова это всегда становится опасным. Наступит момент, когда изменившаяся система отношений между старыми словами потребует и его перестановки, упрячет в контексты новых созначений. И тогда по внутреннему своему смыслу оно превращается в свою противоположность.

Это и случилось в народном языке со словами благо, благой, блажити. Они получили нежелательную окраску, как бы перевернулись своими отношениями к человеку. Уже один Словарь В. И. Даля способен показать все разнообразие чувств, которыми отмечает русский народ благого — злого, сердитого, упрямого, своенравного и т. д., т. е. совершенно блажного, который блажит, преисполненный блажи — дури, упрямства, чепухи и сумасбродства. Таково отношение народа к тем бесконечным благам, какие обещала ему церковь: пустая мечта, грезы на яву, несбыточные мысли (все эти определения также взяты из Словаря В. И. Даля). Предпочтение благу добра — весьма характерная особенность народного сознания, в том виде, как это выразилось в слове.

БЛАГОДАТЬ И ДОБРОДЕТЕЛЬ

Полная добродетель состоит в соединении нравственности со знанием и искусством; такая добродетель (а не отсутствие лишь порока) не делает только достойными счастья, но и дает его; она есть не только благо или добро, но и само блаженство.

Николай Федоров

Один и тот же греческий корень — ευ- ‘добро, благо’ — по-разному передавался в славянских переводах. Первоначально преобладало все-таки благо-, но уже с X в. предпочтение стали оказывать слову добро; в таком именно варианте сложные слова стали образовываться и на Руси: не благолѣпие, а добролѣпие, не благовоние, а добровоние. Добровонные ароматы древес, росы или цветов известны в переводах с XI в., иногда даже в сочетании с другим корнем (вонею цвѣтною и доброуханною — Жит. Вас. Нов., с. 432), что вообще-то редкость, которая объясняется, по-видимому, присутствием слова воня́ и нежеланием повторять его дважды. Однако рай или блаженный не могут быть добрыми — они благовонны или благоуханны; выбор зависел от книжной школы, у болгар второе слово вообще предпочтительно. К началу XIII в. градация степеней достигает предельной силы и в «Печерском патерике» «вси насладившеся добровония» (106 — в прямом значении ‘запаха’), но одновременно осознаются «араматы благыа воня» (161), потому что «миро благовонно» (151), оно издает «благоухание» (185), даже «воню благоухания» (191), т. е. совмещает в себе и внутреннюю сущность блага, и способность выразить ее внешним образом в добром запахе. Постоянное стремление языка каким-то образом разложить представление о запахе на внутреннее его качество, данное ему высшими силами (благо), и на внешние формы его проявления (добро) порождают разные основы — пахнуть и нюхать. Все, что пахнет, переносится движением воздушных струй, — это благо; но воспринимается оно как добро, потому что к благу невозможно «принюхаться». Впоследствии, когда воня стала обозначать плохие запахи, в высоком стиле в обоих случаях сохранились сочетания с благо: благоухание и благовоние. В народном языке воня стала вонью и уже не соединялась с положительными определениями качества.

Тот же принцип разграничения разными словами постепенно определился и в отношении к описанию внешнего вида, к красоте и изяществу, заметным со стороны, но имевшим за собой, несомненно, и какие-то «благие», существенные достоинства.