Дураки, мошенники и поджигатели. Мыслители новых левых

Идея общей науки о знаках, или «семиологии», была излюбленной концепцией Соссюра и заслуживает гораздо большего внимания, чем я могу ей здесь уделить. Коротко говоря, наука о рыбах существует потому, что рыбы организованы схожим образом, существуют по аналогичным законам и имеют поддающуюся изучению природу помимо черт сходства, заставляющих нас относить их к одному классу (рыбы образуют «естественный вид»). Кнопки, напротив, не имеют общей природы и определяются не устройством, а выполняемой ими функцией. Поэтому не может быть общей науки о кнопках, а только наука об их функциях. Очевидно, знаки больше похожи на кнопки, чем на рыб. Но можем ли мы в действительности выделить одну функцию, которая объединяла бы множество того, что называют «знаками»: слова, дорожные знаки, жесты, симптомы, костюмы, ноты в музыке, грамматика классической архитектуры и приметы времени? На этом я остановлюсь, поскольку создателям машины абсурда важен не ответ, а сама загадка, вызванная вопросом.

Шасси машины абсурда были собраны Жаком Лаканом, чокнутым психиатром, чьи работы, опубликованные в 1966 г., оказали необыкновенное влияние на студенческих революционеров, дело которых он публично поддержал [Lacan, 1966]. Лакан был охарактеризован Рэймондом Таллисом как «мозгоправ из ада». Слова, точно характеризующие практику психоаналитика, принимавшего по 10 клиентов за час, иногда во время стрижки, педикюра или примерки костюма, идея лечения которого заключалась в том, чтобы научить пациентов говорить, думать и чувствовать на том же параноидальном языке, что и их доктор [Tallis, 1997]. Но, возможно, в этом отношении нам не следует быть слишком суровыми к Лакану. Знаменитыми психоаналитиками становятся не из-за терапевтических успехов (их вообще может не быть), а благодаря идеям. А любая концепция обязана славой не истинности, а влиянию. Так было с Фрейдом, Юнгом и Адлером, а затем с Кляйн, Бинсвангером, Лаканом и многими другими.

Бессознательное, как писал Лакан, структурировано как язык. И он начал интерпретировать этот язык, заимствуя термины из соссюровской лингвистики и почерпнув идею о Другом у Кожева. Он также сдобрил свои труды и лекции математическим жаргоном, взятым из теорий, которые он не собирался понимать, но называл обычно «матемами» по аналогии с фонемами и морфемами, на которые лингвисты подразделяют функциональные части языка[84]. (Подобным образом Леви-Стросс примерно в то же время ввел «мифему», а Деррида – «философему», хотя здесь его опередил Шеллинг [Schelling, 1856–1861, Abteilung I, Bd. 1, 43–83].)

Существует, по словам Лакана, большой Другой (он обозначается А, от слова Autre), который являет собой вызов «Я» со стороны «не-Я». Этот большой Другой терзает воспринимаемый мир мыслью о доминирующей и контролирующей силе, к которой мы одновременно стремимся и от которой убегаем. Существует также «маленький другой» (для его обозначения используется строчная а, от autre). Он в реальности не отличается от «Я», но представляет собой то, что можно увидеть в зеркале на той стадии развития, которую Лакан называет «стадией зеркала». На этом этапе младенец предположительно улавливает свое отражение в зеркале и восклицает: «Ага!» Эта точка узнавания, когда младенец впервые сталкивается с «объектом а», каким-то образом, который я разгадать не в состоянии, указывает сразу на желание и на его отсутствие. (Обратите, однако, внимание – чего Лакан, конечно же, не делает – на то, что слепые дети научаются различать себя и других в том же возрасте, что и зрячие.)

На стадии зеркала младенец приобретает иллюзорное (и кратковременное) понятие о «Я» как о всемогущем другом в мире других. Но скоро оно сокрушается большим Другим, персонажем из сценариев «хорошая грудь – плохая грудь», «хороший полицейский – плохой полицейский», открытых Мелани Кляйн. Излагая трагические последствия этой встречи, Лакан приходит к поразительным выводам, часто без объяснения повторяемым его учениками так, как будто они изменили ход интеллектуальной истории. В частности, постоянно повторяется: «Сексуальных отношений не существует» – интересное наблюдение для серийного соблазнителя, не пропускавшего даже собственных пациенток[85].

Кроме того, Лакану приписывают мнение о том, что субъект не существует до стадии зеркала, пока не будет вызван к жизни в акте «субъективации». Вы становитесь самосознающим субъектом, овладевая своим миром и включая его инаковость в себя. Таким образом вы начинаете «эк-зистировать», т. е. существовать вовне, в сообществе других. Это, конечно, более интересно. Хотя то, что последователи Лакана считают себя обязанными этим тезисом именно ему, а не Гегелю и Кожеву, представившими эту мысль более ясно и со всеми необходимыми оговорками, объясняется только тем особым видом обожания, которое Лакан не только требовал по отношению к себе, но и, как ни стыдно это признавать, получал.