Две Москвы. Метафизика столицы

Накопивший грозовое электричество для Куликовской битвы русский мир не находил себе опоры и арбитра в Константинополе, где между Иоанном Пятым и его сыном Андроником Четвертым, узурпатором престола, шла междоусобная война. Война, в которую замешивались генуэзцы, жившие в Галате к северу от Золотого Рога, и турки, уже стоявшие на азиатском берегу Босфора. Средокрестие всемирное делилось мировыми водами на три враждующие суши.

Константинополь. Немецкий рисунок. 1493.

Справа – устье Золотого Рога и огражденная Галата

В 1379 году Андроник, осажденный в городе отцом, оборонялся месяц и, захватив заложниками мать и деда, бежал в Галату. В константинопольский Арбат, откуда генуэзцы экономическими средствами ставили новый, после крестоносцев, опыт латинского владычества над Византией. 1380 год не разрешил конфликта, в 1381-м отец простил наследника.

Воронцово

Коллизии между тремя долями суши подле устья московского Рожка не столь остры и очевидны.

Противоположный, правый берег Яузы, в ее петле, отлог настолько, что с высоты монастыря доныне можно видеть Кремль. Сперва принадлежавшее монастырю, правобережье позже присоединилось к Воронцову, личному уделу государей, с загородным летним домом Ивана III над Яузой, ниже Андроникова по течению. К тому Воронцову, которое при Грозном отойдет в опричнину вместе с Арбатом и, предположительно, получит имя Малого Арбатца.

Трапезная палата (справа) с церковью Михаила Архангела Андроникова монастыря. Фото 1969

В княжение Ивана III Андроников и Воронцово держали не только зрительную связь. Игумен Митрофан был государев духовник. Трапезная палата монастыря поставлена при Митрофане на средства самого Ивана, в числе последних строек государя, который не увидел окончания работ. Палата встроена в речную стену монастыря и смотрит сквозь нее на Воронцово, до сих пор отчасти остающееся парковым массивом, и на Кремль. В просветах между новыми домами еще видны Иван Великий и Архангельский собор, заложенные также Иваном III и оконченные также после смерти государя. Монастырская палата поставлена, как взгляд духовника на царственное чадо. В этом взгляде иносказан, снова отворен, продлен во времени потухший взгляд константинопольского ока. Ока старшего мира, старший взгляд. Тем временем Константинополь, как восточный Рим, уже пришел в Москву и стал Кремлем Ивана III.

О.А. Кадоль. Вид внутренней части Москвы. 1825.

Вид долины Яузы, снятый от предполагаемого места Воронцовского дворца

Дом Найденовых

В конце XVI века царь Федор отдал Воронцово городу, даже позволив разделить его стенами Скородома (ныне линия Садового кольца). Считается, что поздняя усадьба Найденовых, стоящая на внешней половине разделенной территории, наследует участок государева дворца.

А.П. Боголюбов. Вид Москвы от дома Хлудова (впоследствии Найденовых).

На первом плане – пандус, поднимающийся к невидимому главному д

Определенно, что она наследует его градостроительный сюжет и зрительные связи: главный дом развернут на долину нижней Яузы и Кремль, теперь закрытые высокими домами, а спускающийся в парк от боковой стены крученый пандус оборачивает зрение хозяина через плечо, на монастырь за парком. Так и дворец Ивана III стоял между Москвой как новым Царьградом и монастырем как его старым знаком.

Лефортово

Берег за Золотым Рожком высок и крут, как берег под самим монастырем. Рожок стал южным рубежом петровской Яузы, нового царского предместья города. А в частности, Лефортова, приватно-царской доли этого предместья. Балка ручья и цитадель монастыря задерживают наступление Лефортова на подступе к Таганке.

Усадьба Строгановых за Рожком в сущности крайняя лефортовская. Ее главный дом, растянутый в длину, стоит к реке торцом, лицом к монастырю, как некая послепетровская заставка Лефортова перед Таганкой.

Без разговора о Лефортове, центре петровской власти, прото-Петербурге, неполон разговор о водных средокрестиях Москвы. Не потому, чтобы Лефортово было одним из них. А потому, что Петр считал его речной столицей.

Мечтая плыть в Москву из Петербурга по каналам, царь желал сойти на берег в Головинском саду, нынешнем Лефортовском парке. Вообразить фрегат, вошедший в поднятую Волгой Яузу и разбивающий мостки на страх стирающих баб.

Петр из Москвы бежал на Яузу, позднее в Петербург, как новый Константин из Рима. Но сознавал ли Петр связь средней Яузы как своего Царьграда с былым, соседним Царьградом в образе монастыря? С самой традицией такого символического устроения на Яузе?