Двор и царствование Павла I. Портреты, воспоминания

Тем временем о личности Головкина стали распространять разные анекдоты. Тридцать пять лет спустя, приятный и забавный рассказчик, Дюпре де Сен-Мор[138], которого в то время много читали, собрал эти салонные разговоры. Не совсем обыкновенная переписка русского посланника служит для него подтверждением мнения: «что дипломатия всех стран любит иногда быть приятной, чтобы вознаградить себя за то, что она не всегда бывает полезной». Граф Г…, русский посланник при неаполитанском Дворе, тщетно старался подобрать в своем уме материалы для составления депеши — ничего не выходило: при Дворе и в делах преобладало безнадежное однообразие и спокойствие. Наконец, дали знать о прибытии в неаполитанские воды английского фрегата; вот — тема для первой депеши — и он донес о приходе этого фрегата; по второй депеше фрегат отошел в Сицилию; по третьей — он изменил курс и ушел в крейсерство и т. д. В шестой депеше посланник сам почувствовал смешную сторону этих пустячных донесений и закончил свое письмо министру несколько фамильярными словами: «Что касается фрегата, то черт с ним, я больше не вмешиваюсь в его дела и не буду вам о нем говорить».

Вот подлинный текст этой последней депеши, находившейся в Архиве министерства иностранных дел в Москве:

«Ваше Сиятельство,

Судно «Парфенона» наконец ушло, чтобы присоединиться к английскому флоту, и я этому очень рад, ибо с тех пор как я в Неаполе, я не переставал в своих письмах повторять Вашему Сиятельству: «оно ушло», а потом: «оно еще не ушло» — это не особенно интересно ни для Вас, ни для меня и т. д.

Неаполь, 4 августа 1795 г.»

Бесцеремонность, с которой Головкин составил эту депешу, повторяется в другой депеше, может быть, единственной в своем роде в летописях дипломатии:

Депеша графа Федора Головкина вице-канцлеру графу Остерману.

«Ваше Сиятельство,

На сей раз я принужден ограничиться признанием знаменитого Монтеня: «Я знаю, что я ничего не знаю». Есть много заграничных новостей, но Ваше Сиятельство узнаете о них лучше другими путями, а из Неаполя я только могу засвидетельствовать Вам свое почтение, с коим я имею честь быть Вашего Сиятельства и пр.

Неаполь, 16/27 октября 1795 г.»[139].

Эти любопытные образцы дипломатической переписки графа Федора доказывают, что непринужденность его прозы легко могла раздражить такого высокомерного и педантичного начальника, каким был старик Остерман.

Очень жалко, что граф Федор в своих «Воспоминаниях» обходит молчанием все личные передряги, которые ему пришлось испытать во время его краткого пребывания в Неаполе. Эти подробности были бы гораздо интереснее, чем характеристики главных действующих лиц этого Двора, которые, впрочем, тоже стоят того, чтобы о них вспомнить[140].

Докладная записка от 20 февраля 1796 г., которую Головкин представил императрице в свое оправдание[141], пополняет этот недостаток, но лишь до некоторой степени. В ней слышится не беспристрастный историк, а преобладает личная нота, и сквозь жалобы несчастного дипломата, потерявшего свое место и милость императрицы, проглядывает скорее ветреность молодого человека. Таким образом эта записка не прибавляет новых подробностей к печальной истории неаполитанского Двора.

Граф Федор был отозван из Неаполя в декабре 1795 г., после того, как он пробыл там неполный год. Судя по его рассказу, возвращение его в Россию совершалось отнюдь не с той быстротой, которой можно было ожидать. Подобно провинившемуся в какой-нибудь шалости школьнику, возвращающемуся нерешительным шагом домой, мы видим графа Головкина, подвигающимся небольшими этапами к северной столице, где его ожидают упреки, немилости, а может быть, и строгое наказание.