Дым отечества, или Краткая история табакокурения

«Крученками» или «самокрутками» назывались папиросы, завернутые самолично, без посторонней помощи, в специально приготовленные для этой цели листочки из рисовой или маисовой бумаги (продавались книжечками по сто листиков в каждой) и склеенные слюной; «крученку» вставляли в мундштук. Мундштуки были янтарные, пенковые, стеклянные, деревянные, тростниковые и другие. Простые люди завертывали табак в газетную или писчую бумагу в виде крючка (такие папиросы назывались «крючками»). Подобный способ приготовления папирос, будучи сам по себе занятием весьма кропотливым, для записных курильщиков являл собою сплошное удовольствие, ибо многие из них только так могли постичь всю прелесть свободного неконтролируемого труда: не нужно было издерживаться на покупку готовых изделий.

Правда, особо чувствительные натуры, и, доставляя себе радость, ощущали некий душевный дискомфорт. Л. Ф. Пантелеев вспоминал: «Иван Николаевич любил свертывать «цигарку», а нет-нет его и брало сомнение: не вырос ли табак от некоей непотребной блудницы; его даже не успокаивало уверение Дмитрия Ивановича, что табак — трава безгрешная и нюхать его даже очень полезно, так как оттягивает от головы дурные соки. Покуривает, бывало, Иван Николаевич свою «цигарку» да вдруг и проговорит: «За все на том свете придется ответ держать»: «А курил ты, Иван Николаевич, табак?» — «Грешен». — «Ну, так поди ж в пекло, там для тебя черти раскурку приготовили»».

В 1882 году в России была запрещена продажа листового табака с плантаций непосредственно потребителю. Эпоха самодельных папирос практически закончилась. Наступала эра фабричного производства табачных изделий, когда машина делала до 1800 папирос в час, а управляла ею одна работница. Вместе с тем на смену листовому табаку явился газетный лист. Оторвать от него осьмушку, скрутить трубочкой, провести по краешку языком, зарядить махоркой да и закурить «крючок» — милое дело. Тут и указ не указ, и машина не соперник.

В первой трети XIX века в употребление в Петербурге вошли сигары (или, как они еще тогда назывались, «цыгары» или сигарки) разных сортов, привозившиеся с Кубы и Филиппин (сигара — от слова «цикуарра», что на языке индейцев племени майя означает «все то, что горит, тлеет и полыхает»; изготовленные в Петербурге сигары первое время назывались «рули»). «Трубки и табак выгнаны в губернии, а сигары овладели почти всем Петербургом решительно и без исключения, — писал современник. — О чудо, кто теперь в Петербурге не курит сигар! Малый и старый, богатый и бедный, дамы и кавалеры, господа и лакеи, здоровые и больные, погребщики и магазинщики, швейцары и мастеровые, генералы и солдаты, военные и статские, в домах и на крыльцах, в гостиных и в трактирах, на прогулках и верхом, и пешком, на дрожках и в колясках — везде и у всех сигары в зубах и дым из рта!»

Фельетонист «Северной пчелы» свидетельствовал в 1843 году: «Сигарки, которые за тридцать пять лет были почти неизвестны в Европе, исключая Испанию и приморских немецких портов, сигарки сделались повсеместно такою же потребностью жизни, как сахар, кофе, чай и нюхательный табак. Почти в каждом доме в кабинете хозяина пахнет табаком. Во всех модных магазинах, даже в тех, где продаются модные дамские товары и драгоценные вещи, золото и бронза, продаются сигарки. Должно отдать преимущество настоящим Антильским сигарам, особенно делаемым в Гаване, на острове Кубе, но и во всех городах Европы находятся сигарочные фабрики».

В. Г. Белинский подчеркивал, что курение сигар — явление демократическое и вместе с тем столичное, петербургское: «…петербургский простой народ несколько разнится от московского: кроме (…) чая, он любит еще и кофе и сигары, которыми даже лакомятся подгородные мужики». К слову сказать, нынешние «подгородные мужики», обитатели коттеджей размером с цирк на Фонтанке, а то и с Большой Гостиный двор, тоже, говорят, любят лакомиться сигарами.

Дань увлечения этой моде отдал и незабвенный Иван Александрович Хлестаков: «Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка — просто ручки себе потом поцелуешь, как выкуришь». А вот смотритель училищ Лука Лукич Хлопов, которому Хлестаков предложил сигару, закурил не с того конца, обнаружив тем самым, что взял ее в руки впервые.

В коробочке, на этажерке, держал сигары Илья Ильич Обломов, хотя сам, когда жил на Гороховой улице, курил трубку (выкурив которую, прислонял к постели); перебравшись на дачу, курил сигары, притом «задумчиво».

Сигары Обломова были, впрочем, «дрянь», по мнению его знакомого М. А. Тарантьева — «курить нельзя». О хороших сигарах Илья Ильич больше мечтал: «После обеда мокка (сорт кофе. — И. Б.), гавана на террасе…» Да и кто об этом не мечтает…