Джими Хендрикс. Предательство

24 июля 1990 года я позвонила Лео Брантону в его лос–анжелесскую контору. Меня давно уже просили многочисленные друзья и поклонники Джими написать большую статью, по–возможности в Лондонской Санди–Таймс, к двадцатой годовщине его смерти. Уже много лет в деловых музыкальных кругах шли разговоры о подпольной деятельности дуэта Лео Брантон/Алан Дуглас по отношению к Хендриксу; и теперь настало самое время задать несколько вопросов.

Напрасно секретарша Брантона тратилась на меня, рассыпая сладчайшим голосом о бесконечной занятости своего шефа, после того как я назвала себя и сообщила, что хочу написать очерк посвящённый памяти Хендрикса.

Это, должно быть, был один из неторопливых утренних часов адвоката, представляющего интересы Эла Хендрикса вот уже целых девятнадцать лет. Я думала напомнить мистеру Брантону о нашем знакомстве и телефонных беседах в начале 70–х, но он не дал мне такой возможности. Он с восторгом, не умолкая, говорил о своём маленьком королевстве. Я только слышала скрип его кресла, когда он отвлекался, отодвигаясь от солнечных лучей, льющихся через огромное окно его кабинета в этот спокойный летний день. За все двадцать минут нашей беседы я поняла только одно, что имею дело с человеком очень уверенным в своей непоколебимости, адвокатом, который прекрасно устроил свою карьеру. Теперь солнце светило для него, не в пример тому холодному и тусклому, каким я его запомнила в первую нашу встречу.

Я спросила его о продаже пластинок Джими за годы, прошедшие со дня его смерти.

— Мне постоянно со всего мира идут поступления, — с гордостью произнёс Брантон.

Но как только я спросила, не может ли он мне назвать хотя бы приблизительно количество пластинок Хендрикса, проданных за эти двадцать лет, он тут же сменил тему. Дай любому ребёнку калькулятор и тот мне скажет приблизительную сумму, которую Брантон получил с продажи этих пластинок. Он же выбрал путь более долгий, начав мне объяснять, что все издания Джими защищены авторскими правами, и соблюдение прав контролируются лично им и что существует лицензированный "каталог" Хендрикса у главных международных издателей, таких как EMI или Sony.

— Все его песни проходят через Бэллу Годиву Инкорпорейтед, — сказал Брантон и добавил:

— Я являюсь президентом этой компании.

Я вспомнила, что это название — Бэлла Годива — придумал сам Джими в конце 60–х для нью–йоркского издателя Аарона Шрёдера, управляющего его авторскими правами. И я поинтересовалась, почему Брантон, имея очень мало опыта на доходном поприще музыкального издательства, избрал себя, чтобы возглавить Бэллу Годиву.

Нечаянно Брантон проговорился, что он с менеджером Джими, Майком Джеффери, развил "дружественный рабочий союз", действующий во многих направлениях. Этот альянс меня удивил. Непременно любой адвокат должен был быть шокирован поведением Джеффери, если не сказать больше — с пренебрежением отнестись к такому менеджеру, он ведь не мог не знать о манипулировании не только заработанными Джими деньгами, но и самим Хендриксом.

— Ну, так теперь вы — главный всего, что касается Джими Хендрикса, — подытожила я.

— Да, я — главный, — согласился со мной Брантон.

— Вас не удивляет рост популярности Хендрикса?

— Это невероятно, — сказал он. — Ничего подобного мы не ожидали в те годы, после его смерти.

— Чем бы вы это объяснили, мистер Брантон?

Он рассмеялся и ответил довольно искренне:

— Очевидно, Джими Хендрикс оказался более лучшим музыкантом, чем я думал о нём. Подростки, которые ещё не родились, когда он умер, смотрят на него, как на одного из величайших гитаристов всех времён. Я сам никогда не играл на гитаре, да и не понимаю в этом ничего, но раз мир так считает, то так оно должно быть и есть.

Да, этот странный человек для реального Джими Хендрикса определённо много сделал, и я почувствовала благодарность к этому адвокату, что он посвятил ему столько лет своей жизни.

Женщина, позволившая Джими умереть

Позвонив мне в начале 1991 года, меня очень удивила Моника Даннеманн, о которой я не слышала с начала 70–х, когда она забрасывала меня письмами, ища моей дружбы и приглашая себя посетить мой дом в Лос–Анжелесе. Меня эти письма выводили из себя, и я обратилась к Генри Штайнгартену, который мне посоветовал просто их полностью игнорировать.

— Она пытается стать более значимой фигурой, чем есть на самом деле, — пояснил он свою мысль.

И вот теперь, спустя двадцать лет, она звонит мне и милым таким голосочком спрашивает:

— Вы помните меня?

Я не отвечаю. Разве я забуду когда–нибудь ту женщину, которая позволила Джими умереть?!

Три раза за этот разговор, в течение которого я с трудом сдерживала гнев, она настойчиво приглашала меня в свой "загородный домик" на южном побережье Англии.

— Мы можем говорить о Джими, — сказала она со страстью в голосе. — Я знаю у вас много чудесных воспоминаний. Так же как у меня, конечно. Мы можем ими поделиться. Мы попьём чаю и насладимся моим садом.