Джими Хендрикс. Предательство

Пару недель спустя как фильм был уже сделан, Джеффери позвонил Джими из Нью–Йорка в Лос–Анжелес. Этот утренний звонок прервал творчество — Джими как раз работал над новой песней. Джеффери звонил, чтобы обесточить менеджмент Эрика Бёрдона и предсказать полный провал его фильму The Last Experience. Рассказывая обо всём этом мне, Джими сказал:

— История всегда одна и та же. "Мы любим тебя, мы все станем богатыми." И Голд, и Голдштайн, оба были на нервах и патетически рядились в клёвых парней, но им не достало мозгов; они грузили дурными вибрациями. Вместо мозгов я видел двух беззаботных хиппи, играющих какие–то свои роли. А что случилось с Эриком Бёрдоном? Ему бы следовало быть умнее! После того, как он вырвался из когтей Джеффери, попасться в сети этих двоих! И зачем Майк на меня скидывает все эти склоки? Он мнит себя непревзойдённым менеджером. Я тебе не рассказывал? Он купил себе дом под Вудстоком, превращаясь в ещё одного беззаботного хиппи…

Стоял один из прекрасных весенних дней. Я накопила столько неоплаченных сверхурочных, что взяла свободный день. Джими звонил мне накануне и, устав от назойливых гостиничных служб, предложил встретиться и совершить набег на пластиночные магазины. Сказал, что пришлёт за мной лимузин.

— Л.А. — мои родные верески, и здесь я сама поведу машину, — рассмеялась я в трубку.

И вот я сижу у него в номере, а он что–то бормочет и чертыхается. Я никогда прежде его таким не видела. С удивлением смотрю, как он перебирает свои листки со стихами и некоторые из них аккуратно прячет под диванную подушку: оказывается, что кто–то рыскает всё время вокруг группы, и постоянно крадёт что–нибудь у музыкантов из их номеров.

— Я готов идти, — сказал он, похлопав по диванной подушке. — Я больше не могу сидеть здесь, мне нужно пройтись.

Он рассмеялся и выключил свет.

— Пошли, Шарон, может, найдём какой–нибудь старый магазинчик, где ещё продают блюзовые пластинки.

Магазин этот оказался закрыт. Я развернулась и мы медленно поехали вдоль ранее гламурного, а теперь с осыпающейся штукатуркой домами бульвара. Когда мы подъезжали к экзотической архитектуры Китайскому театру Гомена, Джими произнёс:

— Давай когда–нибудь вернёмся сюда и взглянем на все эти отпечатки ладоней и ног кинозвёзд, хорошо? Давным–давно, когда я голодный бродил по задворкам Голливуда, мне всегда хотелось заглянуть внутрь этого театра. Я представлял, что там, должно быть, совершенно другой мир.

Я подъехала как можно ближе к тротуару прямо напротив Гомена — там не было машин, так как запрещено было парковаться, и с дороги были видны все эти отпечатки. Джими щурился, стараясь разглядеть надписи, затем положил свою ладонь на приборную доску и стал разглядывать её с нежной гордостью, как будто видел впервые.

— У меня мамины руки, она была худенькой, но у неё были длинные пальцы.

Из разговоров с ним за прошедшие месяцы я знала, что у Джими была мечта, одно сильное сокровенное желание. Он хотел, чтобы его мать каким–то чудом узнала, что он сделал то, чем может она гордиться, что он нашёл свой путь в большой мир и что его музыкальный талант оценен по достоинству.

— Я отдал бы всё, если бы моя мать смогла увидеть мою игру на гитаре, — сказал он мне.

Он всегда с теплотой отзывался о матери Ноэла и родителях Мича, которые всегда приглашали его к себе домой, когда они оказывались рядом, и относились к нему с искренним интересом и чистосердечием. Джими было не сдержать в благодарностях, когда моя мать прислала ему клубничный пирог домашней выпечки, выяснив по телефону, что Джими любил клубнику. Он очень нуждался в простом человеческом чувстве.

Когда я высадила его у гостиницы, Ноэл нас уже встречал на парковке.

— Шарон, я должен угостить тебя выпивкой! — крикнул он.

— Вот те на! — сказал Джими мне на ухо. — Это удивляет меня больше, чем его Толстый матрац!

Выпив водки, а мне — поставив скотч, Ноэл скороговоркой сообщил, что этот его Fat Mattress будет играть на разогреве на гастролях Опытов, включая и концерт в Сиэтле.

— Думаю, Хендрикс не захочет там больше выступать, — заметила я.

— Я об этом не знал, любовь моя, — сказал Ноэл.

— Ну, подумай сам, он избегает разговоров о доме. Может быть, ему больно от всего, что там происходит.

Ноэл хмыкнул.

— Ты должна знать, наш Джеймс — самый–самый из самых современных парней.

Ноэл, такой всегда чопорный и внимательный, превратился в Ноэла. Он искренне радовался, рассказывая мне о своих планах, но неизменно возвращаясь к теме денег. Обычно он расставался с ними легко, но всегда записывал все покупки в маленькую тетрадку.

— Счета за наркотики ты тоже туда вносишь? Я права, да? — шутила обычно я.

— Я их шифрую, любовь моя, — подмигивая, отвечал он мне.