Джотто и ораторы. Cуждения итальянских гуманистов о живописи и открытие композиции

Вклад Филиппо в гуманистическую художественную критику заключается скорее в схеме описания сложившейся в Треченто ситуации. Грубо говоря, он описывает следующую последовательность: Чимабуэ первый начал возвращать живопись из упадка, а Джотто, который изображал предметы лучше него, но все же идущий по уже проторенной дороге, завершил это возрождение; от Джотто произошел ряд других художников – включая Мазо, Стефано и Таддео, которые различались между собой. Потенциальные возможности этой последовательности таковы, что в очень лаконичной линейной схеме – (Ч:)Д – м/c/т…, скажем так – заключено некоторое количество отдельных способов различения художников. Форма «пророк-спаситель-апостолы» выглядит простой, но в данном случае она обогащена тонко проведенными различиями. В установленном между Джотто и Чимабуэ взаимоотношении задействованы два критерия. Существует, во-первых, хронологическая иерархия: это Чимабуэ, а не Джотто, проложил путь. Против этого выступает критерий безусловной победы в изображении природы: в этом отношении работа Джотто лучше, совершеннее, чем у Чимабуэ, и полнее описана как более впечатляющая. Но в вопросе абсолютного авторитета присутствует тактичная неопределенность; это не то основание, на которое, учитывая неясные взаимоотношения двух художников, можно было бы успешно опереться. Тем не менее в случае отношений между Джотто и его последователями это было уместно. Из-за того, что они находились в подчиненном положении одновременно и хронологически, и по качеству их достижений, они тем самым оказывались второстепенными и по положению. Однако эти художники второго ряда, современники друг друга, различались и между собой. Это не вопрос очередности, реальных достижений или положения; это различие характерных особенностей. Мазо (delicatissimus omnium, самый тонкий*) интересен вот этим, Стефано (imitatio… in figuratis corporibus, натренированный в подражании*) тем, Таддео (edificia et loca tanta arte, здания и места с таким мастерством живописавший*) еще вот этим. И тот факт, что каждому терминологически приписано по отдельному качеству, является, в свою очередь, одним из средств для допущения второстепенности их положения по отношению к общей выразительной силе Джотто. Можно подумать, что, имея полдюжины художников и две страницы, чтобы о них написать, выводы об их значимости неизбежно пришлось сделать бы такими же, как у Филиппо, однако это не так; беглый взгляд на более поздний пассаж у Микеле Савонаролы, такой же по длине и о таком же количестве художников, творивших в Падуе[137], – простой способ в этом убедиться. Аналогов деликатности и выдержанности, с которыми Филиппо расставляет и оценивает художников, а также проворству, с которым он регулирует свои критерии, за пределами Флоренции в XIV и XV веках не существует.

В определенной степени это было гуманистическим достижением. Сосредоточенность Филиппо на его предмете спроецировала на ряд других искусств и наук тот взгляд, который существовал на место Данте в истории литературы; это было, следовательно, «полугуманистическим» фокусированием на возрождении этих искусств и наук. В некоторых своих проявлениях озабоченность возрождением культуры являлась одной из ключевых сил гуманистов, поскольку она побуждала к некоторым размышлениям и утверждениям о ряде отдельных представителей этого возрождения. Надо признать, что острота, с которой они анализировали людей и их произведения, вскоре притупилась; нахождение общего языка с предшественниками быстро деградировало до типовых суждений, выражаемых в шаблонных формулировках. Тем не менее, именно в рассуждениях гуманистов об относительной значимости отдельных лиц в восстановлении литературы[138] – например, в разногласиях насчет того, кто именно, Данте или Петрарка, являлся подлинным родоначальником ее возрождения, – яснее всего представлена их шкала ценностей. Но что, однако, усложняет гуманизм взглядов Виллани на живопись, так это то, что в итоге он проецирует на Джотто не только историческое место Данте, но также историческое место Зевксиса, как оно обозначено Плинием. Тот факт, что до Джотто был Чимабуэ, подразумевается у самого Данте:

Credette Cimabue ne la pinturatener lo campo, e ora ha Giotto il grido,sí che la fama di colui è scuro[139].