Джотто и ораторы. Cуждения итальянских гуманистов о живописи и открытие композиции

Однако это не так много сообщает о вкладе каждого из них в область искусства, и в комментариях к Данте времен Треченто тема художественных взаимоотношений между Джотто и Чимабуэ на самом деле не рассматривается подробно. Главным источником Виллани об античной живописи была Естественная история Плиния, и свидетельство Плиния об отношениях между Аполлодором и Зевксисом[140] стало моделью для описания статуса Чимабуэ по отношению к Джотто. Именно Аполлодор был первым, кто придал фигурам жизнеподобное обличье («hic primus species exprimere instituit»), точно так же как Чимабуэ был первым, кто начал возвращать живопись к подражанию природе. Именно «вратами, открытыми» Аполлодором зашел Зевксис («ab hoc artis fores apertas»), и также пойдя по «дороге, проложенной» Чимабуэ, Джотто возродил живопись («strata iam in novis via»). Именно Зевксис, вместе с тем, принес всю славу честолюбивой кисти художника («audentemque iam aliquid penicillum … ad magnam gloriam perduxit»), как позднее именно Джотто возвратил живописи ее былую великую славу («in pristinam dignitatem nomenque maximum picturam restituit»).

В то же время обращение Виллани к гуманистической оптике оказалось связано с обыденным ощущением историчности подобных материй. Как кажется, представление о череде местных художников во Флоренции было в высшей степени развито и, разумеется, сильнее всего в среде самих живописцев; Ченнино Ченнини так описывал свою художественную родословную:

fui informato nella detta arte xii anni da Agnolo di Taddeo da Firenze mio maestro; il quale inparo la detta arte da Taddeo suo padre; il quale suo padre fu battezato da Giotto, e fu suo discepolo anni xxiiii; il quale Giotto rimuto l'arte del dipingnere di grecho in latino, e ridusse al moderno; e ebe l'arte piu compiute ch'avessi mai piu nessuno[141].

Далее, замечания о том, насколько люди были хороши в своем искусстве, являлись в значительной степени частью своеобразия флорентийского дискурса:

…furono già certi dipintori e altri maestri, li quali essendo a un luogo fuori della città, che si chiama San Miniato a Monte, per alcuna dipintura e lavorío che alla chiesa si dovea fare; quando ebbono desinato con l'Abate e ben pasciuti e bene avvinazzati, cominciorono a questionare; e fra l'altre questione mosse uno, che avea nome l'Orcagna, il quale fu capo maestro dell'oratorio nobile di Nostra Donna d'Orto San Michele:

– Qual fu il maggior maestro di dipignere, che altro, che sia stato da Giotto in fuori? – Chi dicea che fu Cimabue, chi Stefano, chi Bernardo, e chi Buffalmacco, e chi uno e chi un altro. Taddeo Gaddi, che era nella brigata, disse:

– Per certo assai valentri dipintori sono stati, e che hanno dipinto per forma ch'è impossibile a natura umana poterlo fare; – ma questa arte è venuta e viene mancando tutto dí[142].

В суждении Боккаччо о Джотто, как мы уже видели, Филиппо мог бы почерпнуть формулировки об отношении Джотто к Средневековью, природе и к его ученикам, но вопрос, нужно ли ему было так углубляться, является спорным. Такие формулировки, вероятно, часто возникали в непринужденных беседах флорентийцев. Искать литературные источники высказываний Филиппо дальше определенного предела кажется некорректным, и в этом заключается его сила.