Ефим Славский. Атомный главком

Многое до сих пор «мутно» в этой истории. Но как бы то ни было, большая беда случилась. Отсутствие оперативной объективной информации сыграло злую шутку с многими припятцами, которые бегали на мостик, откуда АЭС была хорошо видна, чтобы посмотреть на эффектный пожар. Другие в день аварии загорали на крышах домов и на речке возле станции… Сильно повезло, что основное облако радиоактивного выброса прошло в ста метрах от крайнего здания города, иначе эвакуировать уже было бы мало кого.

Разрушенный 4‐й блок ЧАЭС.

[Фото: Н.Н. Валицкий. Центральный архив корпорации «Росатом»]

О степени «понимания» серьезности аварии эксплуатационщиками станции свидетельствовали потом первые сотрудники Минэнерго, направленные в Чернобыль три дня спустя после аварии. Перед отлетом они видели приказ тогдашнего министра энергетики СССР А.И. Майорца, по которому к 6 мая на ЧАЭС должны были запустить остановленные первый, второй и третий блоки, а к 19 мая… полностью ликвидировать последствия аварии на четвертом блоке и начать на нем вырабатывать электроэнергию!

Убийственно точной была реплика Славского, когда он позже непосредственно побывал на площадке ЧАЭС и ознакомился с выводами Госкомиссии о причинах аварии: «Дурьё на месте, дурьё в министерстве!»

При этом специалистов Минсредмаш поначалу и не думали привлекать – дескать, разберемся сами. От МСМ в первые дни присутствовал лишь один атомщик – замминистра Александр Мешков, да и того быстро выпроводили обратно в Москву. Прибывший с первой правительственной комиссией академик Легасов работал активно и самоотверженно, но он мало что мог сделать и подсказать по технологии ликвидации аварии, ибо не был, как уже сказано, специалистом. Несомненной заслугой Валерия Алексеевича, впрочем, стало то, что он настоял на полной эвакуации городка энергетиков и близлежащих поселений.

Жителей Припяти местное радио оповестило о начале эвакуации лишь через 36 часов после взрыва 4-го энергоблока. Остальные граждане СССР узнавали о произошедшем на Чернобыльской атомной станции по «частям» и в весьма завуалированной форме.

Сперва 29 апреля 1986 года программа «Время» глухо сообщила в самом конце выпуска про аварию ЧАЭС – в серии третьестепенных новостей, а газета «Правда» напечатала крохотную заметку в «подвале» второй полосы. Лишь к 14 мая начали публиковаться материалы, в которых вырисовывался истинный масштаб трагедии.

В мировые энциклопедии позже вошли сухие цифры итогов аварии на ЧАЭС. Общий объем выбросов радиоактивных веществ в окружающую среду составил 380 млн кюри (около 400 Хиросим), облучение распространилось на 200 тысяч квадратных километров. Облако радионуклидов цезия, йода и других веществ накрыло большую часть Европы, долетело до Флориды. Сильнее других пострадали Украина, Белоруссия и Россия. Было эвакуировано более 404 тысяч человек из 179 населенных пунктов. Всего же радиоактивному воздействию подверглись 8,4 млн человек, из них 2 млн детей. 30‐километровая зона отчуждения вокруг АЭС, включающая города Припять и Чернобыль, станет полностью безопасной лишь через 20 тысяч лет. «На местности» же эти цифры вылились в драмы и трагедии конкретных людей – хватанувших большие «дозы», вынужденных бросить свои дома и квартиры со всем, что в них было.

Происходившее в ближайшие после аварии дни и месяцы описано в документальных и художественных книгах, талантливых пьесах – таких как «Саркофаг» Владимира Губарева, и до сих пор поражает трагическим сгустком безмерного героизма, находчивости одних, глупости, малодушия других.

Уже 9 мая, когда масштаб катастрофы стал ясен и в Кремле и в Киеве, министр здравоохранения УССР Анатолий Романенко по радио на голубом глазу сообщил киевлянам: «Уровень радиации соответствует нормам и отечественным, и международным». Ранее, дабы пресечь поднявшуюся панику, людей вывели с детьми на первомайскую демонстрацию. В это время из проходивших через Киев поездов на перрон никого не выпускали, а составы потом долго и тщательно мыли. Народ позже откликнется на всю эту ситуацию саркастическим двустишием:

Спасибо партии родной за доброту, за ласку

За мирный атом в каждый дом, за сто рентген на Пасху.

«Для моего отца, как и для всех других главных атомщиков страны, эта авария стала личной трагедией, – говорит Петр Анатольевич Александров. – Любой здравомыслящий человек, даже не водитель знает, что на большой скорости нельзя резко поворачивать руль – машина перевернется. Так и случилось в Чернобыле. После Чернобыльской аварии туда «для объективности» прислали сперва разбираться людей, которые были как бы «в стороне» – академиков Легасова, Велихова, а от правительства – зампредсовмина Льва Воронина».