Ефим Славский. Атомный главком

В повестке дня стоял новый лозунг «ускорения и перестройки», к которым чуть позже добавилась «гласность» и «новое мЫшление». Довольно многим этот ветер перемен казался поначалу благим – освежающим, очищающим застоявшееся «болото». Тем более что и партийный слоган «ускорение» был сокращением от формулы «ускорение научно-технического прогресса». Но ускоряться все начало постепенно в какую-то иную и отнюдь не благую сторону.

Ефим Павлович ушел на пенсию, но не «выключился» из происходящего в своем министерстве. Да и это было бы невозможно: ему оттуда звонили ежедневно за советом, с вопросом, с просьбой помочь. Приходили на дом «ходоки». Обиды лично за себя экс-министр не держал. Были недоумение и досада от того, что пытались «сломать» Минсредмаш, настораживал общий ход дел в стране. Через своего преемника на министерском посту Ефим Павлович был в курсе происходящего.

Лев Рябев вспоминает: «На совещании 1987 года в Политбюро, где я присутствовал уже в качестве министра, Средмаш долбали в хвост и в гриву, не называя фамилии Славского, но явно имея его в виду. Тон задавал Лигачёв – дескать, Минсредмаш это такой-сякой монополист, монстр, огородился забором от государства – его надо раздробить. Это Лигачёв, которому Славский здорово помогал, когда тот был секретарем томского обкома: построил самый большой НПЗ, дороги, теплицы! «Тему» подхватил Горбачев, почему-то пообещавший мне «укоротить нос».

Видно было, что они, сговорившись, навалились на всю атомную отрасль. Члены Политбюро Зайков и Слюньков хотели сломать структуру министерства, ликвидировав Главки – не получилось. Пытались перевести с вертикального на «функциональное» управление – опять впустую. Не вышло ничего и из затеи создавать какие-то особые «атомные» структуры в Академии наук.

Единственное новое, что тогда создали, – Институт безопасного развития атомной энергетики (ИБРАЭ), который существует до сих пор. Когда на Политбюро приняли решение избирать директоров предприятий голосованием коллективов, я им сказал: «Как же я буду отвечать за безопасность отрасли, если у меня на предприятиях начнется такая демократия? Снимите с меня эту ответственность и пожалуйста». После этого отстали».

Через три года Минатомэнерго ликвидировали, как лишнюю структуру, и все АЭС вернули в Минсредмаш – тогда уже ставший Минатомэнергопромом. Ничего более эффективного, чем империя МСМ, созданная всей страной и Ефимом Павловичем Славским, придумать было невозможно.

Славский зачастил в любимую Опалиху – там он среди коллег и знакомых отходил душой. На лыжах уже не выбирался в лес – тяжело было. Но постучать костяшками домино, покатать шары в бильярдной, выпить коньяку с соратниками, обсудив без умолчаний все, что волнует и тревожит, вспомнить случаи из жизни – это происходило регулярно.

На открытии бюста Е.П. Славского в Макеевке. 20 апреля 1988 г.

[Портал «История Росатома»]

Ему предлагали в полушутку начать писать мемуары – отвечал просто: «Я не писатель, приказы вот могу подписывать». И тут же поправлялся с усмешкой: «Мог». Зато до какого-то момента охотно беседовал с журналистами, кинодокументалистами – наговаривал, что помнил. Многое же из того, что он вспоминал за дружеским столом «по случаю», увы, кануло в Лету: компактных диктофонов тогда еще не было, да и не приняты были «потайные записи» в этой среде.

Похуже было в Москве, в его квартире на улице Воровского, где все последние годы он жил вдвоем с внучкой. Да как «вдвоем»… у нее, молодой, были свои дела: учеба, встречи.

Ефим Павлович читал, ходил по комнатам. Вроде все было на месте: вот оленья голова в прихожей – его личный трофей из одной командировки в Чехословакию в 1970‐х. Вот на полках многочисленные подарки – камни, тачанки, ракеты, модели реакторов; вот на стене его дорогая будённовская шашка в ножнах с гравировкой от Семена Михайловича. И все это – напоминания о прошлом. Трудно было осознать и примириться с этим.

Журналист и писатель Владимир Губарев, бывший у Славского «в доверии», метко подметил этот дискомфорт «Большого Ефима» на склоне его лет: «Последние годы он жил одиноко, не знал, что и как делать. Гости приходили часто, он любил вспоминать прошлое, сетовал, что «силищи много, а приложить её некуда», и чем-то напоминал мне льва, которого на склоне лет заперли в клетке, отняв у него волю и саванну, где он ещё мог царствовать долго» [54. С. 335–336].

Р.В. Кузнецова говорит о том же ощущении: «Он удивлялся и сокрушался, что все его соратники, с которыми он начинал, будучи моложе его умерли. «Я один остался», – с грустью констатировал Ефим Павлович. Когда я пришла к нему записывать воспоминания в 1988 году, он мне дверь распахнул и говорит: «Заходи, деточка, посмотри, как министр жил. И через паузу: – «А то не успеешь». В скобках имелось в виду: самолет и персонального шофера отобрали, того и гляди – квартиру отберут».