Ефим Славский. Атомный главком

Со многими однокашниками Ефиму Павловичу позже довелось не раз пересекаться по работе. Среди них – один из основателей отечественной цветной металлургии Давид Чижиков – начальник металлургического отдела в «Кавцинке» (куда потом попадет Славский) и первый директор Гинцветмета. А также ученый-металлург, министр высшего и среднего специального образования СССР Вячеслав Елютин.

С другими же придется не просто пересекаться, а работать бок о бок, как с Завенягиным и Ломако. Это, например, Василий Емельянов. Как и Славский, он однажды шагнул из красноармейцев в инженеры-металлурги, а позже достиг высот замначальника Первого Главного управления при СМ СССР, курировавшего создание атомной бомбы. Занимал посты замминистра среднего машиностроения по новой технике и председателя ГК Совмина СССР по использованию атомной энергии.

Другой «горноакадемец» тех лет – Петр Антропов – побывал после войны начальником 2-го ГУ при Совмине СССР, обеспечивавшего добычу урана, а потом – всесоюзным министром геологии и охраны недр и заместителем Славского по Средмашу.

Стоит заметить, что, за исключением профессорского сына Андрея Анатольевича Бочвара, все эти люди были выходцами из самых простых дореволюционных семей – что называется, «из простонародья». И именно они сформировали новую технократическую элиту Советского Союза.

Впрочем, социальный состав тогдашних советских вузов, в том числе МГА, был весьма неоднородным. Контрасты, особенно в начале двадцатых, бросались в глаза. По-старорежимному чопорные профессора в безукоризненных шевиотовых «тройках» и сюртуках – и студенты в рабочих блузах, потертых пиджаках, гимнастерках. Опаленные боями Гражданской войны, рано повзрослевшие – с не всегда чистыми руками и речью. Но с горящими глазами, жаждущие впитывать знания.

Андрей Анатольевич Бочвар в молодые годы.

[Портал «История Росатома»]

Как и в других вузах, в «Горняшке» бытовало негласное деление студентов на «мужиков» и «жоржиков». Первые – из крестьян, пролетариев и красноармейцев, вторые – из «гнилой интеллигенции» и «буржуев». Они были по-разному одеты, манеры поведения и лексика, соответственно, тоже резко отличались.

Если первые обращались друг к другу «товарищ» или просто по имени, то вторые кланялись при встрече, величались фамилиями, не допускали в речи грубых оборотов, тем более мата. Носили дореволюционные костюмы, иногда студенческие мундиры с фуражками. К «мужикам» обращались «братец», а если и «товарищ» – то со скрытой иронией.

Была и третья категория – из деклассированных мещан, семей нэпманов с развязными ухватками. Последних в МГА было немного – они, как правило, предпочитали более «престижные» институты и не отличались особой жаждой знаний. За учебу «жоржики», в отличие от «мужиков», платили, жили в собственных квартирах, хоть и «уплотненных» после революции.

Ефиму эта пестрота поначалу казалось чудной. Большинство однокашников были моложе, «не нюхали пороху», хотя и знали из книг гораздо больше его. Заведя сразу короткие знакомства с близкими ему бывшими красноармейцами, он нет-нет да и прислушивался к разговорам «жоржиков», даже кое-какие знакомые у него появились среди них.

Совместная учеба, производственная практика постепенно нивелировала остатки социальных различий. «Интеллигенты» все чаще одевались в рабочие блузы, толстовки, а то и «юнгштурмовки» – дежурную «униформу» комсомольцев; девушки повязывали сзади красные косынки и форсили в комиссарских кожанках. Речь и манеры на одном полюсе опрощались, на другом – становились более «культурными». При этом вчерашние пролетарии обзаводились костюмами и галстуками. Купил себе такой со временем, накопив денег, и Славский.

Поначалу было не до того – половину стипендии приходилось отдавать за жалкий угол в съемной квартире, где в одной комнате кроме него жили еще двое студентов. Питались скудно – о прежнем армейском пайке остались только воспоминания. Подрабатывал иногда по ночам, разгружая вагоны на станции Москва-Товарная – благо силушкой природа не обидела. На квартиру потом шагал пешком по предутренней, просыпавшейся Москве. Главное, не уснуть потом на лекциях.

Старый боевой командир Ефима Николай Ракитин, назначенный в 1928‐м, после окончания Академии Фрунзе, командиром Особой кавалерийской бригады, решил через год проведать житье-бытье студента Славского. Найдя его конуру и посмотрев на отощавшего бывшего лихого рубаку, искренне возмутился. И, решительно отметая протесты Ефима, направился прямиком в Горную академию, проведя настоящую кавалерийскую атаку на тамошнее начальство. Результат не заставил себя долго ждать: через несколько дней смущенный Славский переселился наконец со своим нехитрым скарбом в маленькую, но отдельную комнату в общежитии в доме № 33 по Старомонетному переулку. Уже позже он узнал, что в этой комнате жил закончивший ранее МГА, будущий знаменитый писатель Александр Фадеев.