Ефим Славский. Атомный главком

Выгруженные из реактора блоки обследовал лично Курчатов. Вспоминает Ефим Павлович: «И он тогда через лупу все их рассматривал: проверял – нет ли поврежденных? У нас была сигнализация устроена так, что если бы радиоактивность больше положенной нормы стала бы, то звонки зазвонили бы. Кроме того, звуковая сигнализация была дублирована световой – разные лампочки загорались. Но так как «гадость» была большая, то мы, конечно, выключали эти самые звонки и вырубали световую сигнализацию. А тут вдруг, понимаете, она загорелась, Игорь Васильевич сидел у стола. В одном ящике у него – эти облученные блочки. Он их осматривал и клал в другую сторону… Ионизационную камеру мгновенно доставили. И установили, что у Игоря Васильевича в этом самом месте находятся мощно облученные блочки. Если бы он досидел, пока бы все отсортировал – еще тогда бы он мог погибнуть! Вот такие самоотверженные дела у нас были!..» [68. С. 270].

Приказ № 401с в связи с 50‐летием Е.П. Славского.

[Центральный архив корпорации «Росатом»]

Завенягин умер в 55 лет, Курчатов – в 57. Какую роль сыграло в их ранней смерти переоблучение в том сорок восьмом и сорок девятом, доподлинно неизвестно. Но то, что она была, сомневаться не приходится. В то же время Ефим Павлович с его полученными дозами и диким напряжением в течение, по крайней мере половины жизни лишь немного не дотянул до ста лет. Видимо, человек поистине был из рода «титанов».

26 октября 1948 года на атомном комбинате под Кыштымом отметили 50‐летие Славского. Представить его к очередной правительственной награде после снятия Берией и «высочайшей опалы» было невозможно. Поэтому Ванников приказом по ПГУ объявил благодарность с занесением в личное дело и выписал приказ о награждении Славского двойным окладом. А юбилей справили дружно и весело – всей «могучей кучкой».

Глава 5 Через тернии – к бомбе

Одна тысяча девятьсот сорок девятый год должен был стать решающим для всего советского Атомного проекта и для множества людей, участвовавших в его создании. Работа кипела сразу в нескольких закрытых «атомных городах», на десятках урановых рудников, в сотнях институтов и на тысячах предприятий СССР. Но успех или провал, как уже было понятно, определяли два центра: «База-112» в Сарове и «База-10» под Кыштымом.

В первом под руководством Юлия Харитона разрабатывали способ, как «поджечь» и равномерно сжать две плутониевые полусферы для выделения энергии атомного взрыва. Во втором – под началом Игоря Курчатова – в атомном «котле» должны были наработать эти драгоценные килограммы плутония из облученного урана, а затем очистить его от мельчайших посторонних примесей.

На двух других атомных «базах» все было проблематично. Задерживалось не менее чем на два года получение урана-235 на Базе № 5 (Свердловске-44) из-за проблем с центрифугами. Еще менее было ясно, когда самым чистым и экономичным способом выйдет обогащенный уран из реактора на тяжелой воде на заводе № 814 (Свердловск-45). Сильно проблемный, но худо-бедно нарабатывающий «взрывной металл» Кыштым оставался главной надеждой.

После капремонта на «Аннушке» дела пошли повеселее. Хотя и не без «затыков», но накопленный за 1948‐й опыт давал о себе знать.

Здание радиохимического завода на комбинате № 817.

[Портал «История Росатома»]

Удивительно, но в ситуации гонки с наработкой плутония с самого начала в реакторе «Аннушка» по плану Курчатова велись и совершенно другие – научные работы, например наработка изотопов: углерода-14 и полония-210. В отдельном цехе из соединений, содержащих литий, изготавливали прессованные брикеты и блок-мишени для наработки трития. Благодаря такому широкому подходу в дальнейшем удалось значительно ускорить изготовление водородной бомбы, сделать комбинат «Маяк» одним из мировых лидеров изотопной промышленности.

22 декабря 1948 года Госкомиссией был принят в эксплуатацию радиохимический завод «Б», который строился с начала сорок шестого. Поначалу он был как бы «в тени» реакторного, но после сдачи последнего начался аврал. Зимой 1947 года, еще до всякого плутония, на стройплощадке случилась беда, с которой пришлось экстренно разбираться и директору комбината Музрукову, и его заму Славскому.

Возводили 150‐метровую железобетонную трубу. Вокруг строительных лесов соорудили «тепляк» – шатер, в котором могли отогреваться строители, поднимающие наверх цемент в сильные морозы. Однажды они, подгоняемые начальством, слишком поспешили с очередным подъемом опалубки, когда бетон еще не схватился. В результате опалубка с тепляком не выдержала резкого порыва ветра. Из тепляка, накренившегося на высоте 143 метра, выпали и разбились несколько человек. А один повис над пропастью на руке, которую зажало металлоконструкциями лесов. К нему поднялся хирург, который, рискуя жизнью, отпилил несчастному руку и доставил живым на землю.