Ефим Славский. Атомный главком

Вспоминает заместитель начальника отдела снабжения комбината, старший диспетчер, почетный гражданин города Озёрска Петр Иванович Трякин: «Из-за частой смены инструмента загрязнённость в ЦЗ (Центральный зал) повысилась, а Завенягин как прирос к стулу – сидит прямо в центре реактора, в генеральской шинели и хромовых сапогах. Он не командовал слесарями, не шумел на руководителей – просто наблюдал, чтобы не было простоев, чтобы выполнялся график. Но ведь можно было наблюдать за работой и на отдалённом расстоянии, не подвергая себя облучению! Находясь рядом с работающими, он тем самым подчеркивал важность и срочность всей операции. Рабочие это видели и понимали: раз генерал рядом, значит все в порядке!» [44. С. 350–351].

Пульт управления реактором А-1 на комбинате № 817.

[Из открытых источников]

Итак, Авраамий Павлович, по свидетельствам очевидцев, сидел возле реактора и ел мандарины. Спорному примеру Завенягина последовал и директор комбината Музруков, который присоединился к наблюдению в своей обычной одежде.

Дозиметристы делали им замечания, но генералы лишь отмахивались. «Я был разработчиком дозиметрических приборов, всей системы дозиметрии и часто подходил к И.В. Курчатову, А.П. Завенягину с просьбой отойти подальше от активной зоны. Но мне отвечали: «Видишь, как люди работают в самом пекле. Нечего на нас навешивать дозиметры, нечего заниматься ерундой!» – вспоминает работник завода «А», почетный гражданин Озёрска Василий Иванович Шевченко [130. С. 99].

Между мужеством Курчатова и Славского, которые лезли в «пекло», и безрассудной смелостью Завенягина и Музрукова была все же существенная разница. Если первым необходимо было – одному как научному руководителю, другому как главному инженеру проекта – доподлинно понимать, что происходит, чтобы принимать верные решения, то вторые вполне могли бы наблюдать за ликвидацией из укрытия, соблюдая положенные меры безопасности.

Реагируя на жалобы дозиметристов, «Борода» придумал остроумный способ, как «приструнить» начальство. Он дал Василию Шевченко свою служебную машину, чтобы заехать на квартиру Музрукова, пока того нет, и при его жене замерить там радиационный фон. Счетчик Гейгера отчаянно защелкал, а Шевченко, показывая зашкаливающие показатели супруге директора, пояснял: «Это все оттого, что не переодевается Борис Глебович, как положено». Испуганная и рассерженная жена Музрукова потребовала немедленно отвезти ее к супругу на «Аннушку». Курчатов же приказал пропустить ее прямо в Центральный зал, где она при всех устроила мужу такую «головомойку», что на следующий же день оба генерала выглядели как положено: в халатах поверх шинелей и в калошах на сапогах.

Кстати, Славский, рискуя, когда этого требовало дело, никогда не манкировал установленными правилами безопасности, не делая из себя какого-то «особенного» человека. Уже в бытность министром Средмаша во время очередной инспекции «Базы-10» он внимательно осмотрел весь цикл производства на радиохимическом заводе, нахватав там «грязи» на сапогах. По дороге в заводоуправление (Ефим Павлович очень торопился) его машину, как полагается, «прозвонил» дозиметрист – она была «чистая». «Тогда он открыл дверку машины, замерил резиновые сапоги и попросил Е.П. Славского пойти к обмывочному пункту помыть их. Ефим Павлович молча посмотрел на него, снял один сапог, затем второй, выбросил их на обочину и сказал шоферу: «Поехали». Все, кто видел в заводоуправлении, как министр маршировал по лестнице в одних носках, были, конечно, в шоке» [119. С. 101].

А в сорок восьмом авария следовала за аварией – прав был «Борода»: с «первенцем» намучились изрядно. По утвержденному государственному плану в атомном «котле» надо было «наварить» несколько килограммов плутония. В сутки реактор давал не более 100 граммов. Расчеты показывали, что нужное количество секретного металла можно было получить за четыре с половиной месяца, если атомный «самовар» будет непрерывно «пыхтеть» при проектной мощности 100 мВт.

В ноябре следовало произвести первую полную перегрузку ураном, отправив облученные блочки на завод «Б». Но эти сроки, к досаде Москвы, из-за аварий реактора (за полгода – более 40 остановок или снижения мощности!), похоже, срывались.

Частично реактор все-таки разгрузили тогда, но тоже с аварией. В подземной шахте заклинило кюбель (транспортную емкость), в которой уже находилось несколько тонн сильно облученного урана. Пришлось выбрасывать блочки прямо в шахту, под защитный слой воды, а кюбель резать сваркой. В новую емкость облученные блочки перекладывали из-под воды снова вручную. Адской работой пришлось вновь заниматься всему мужскому персоналу завода, а руководил ею штаб во главе со Славским.