Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

Я еще в жизни не слыхивал, чтобы собака могла писать. Правильно писать может только дворянин. Оно, конечно, некоторые и купчики-конторщики и даже крепостной народ пописывает иногда; но их писание большей частью механическое: ни запятых, ни точек, ни слога [Гоголь 1977: 159][41].

С одной стороны, этот отрывок рисует мыслительный процесс Поприщина как комически бредовый: биологическое различие между людьми и собаками видится ему сходным с социальным – между дворянами и недворянами, а стиль механически редуцируется до пунктуации: «ни запятых, ни точек». С другой стороны, этот отрывок покушается на дворянскую монополию на культуру, коль скоро стилю можно научиться, как грамоте. Так что же кроется за словами Гоголя: насмешка над сумасшедшим честолюбцем, над российским общественным строем или над тем и другим одновременно?

Цензоры, вычеркнув этот пассаж, косвенным образом нацеленный на благородное сословие, все же допустили в печать другие, казалось бы, более крамольные части рассказа – к примеру, тот, где Поприщин, узнав, что Софи собирается замуж за камер-юнкера, разражается тирадой против Табели о рангах:

Что ж из того, что он камер-юнкер. Ведь это больше ничего кроме достоинства, не какая-нибудь вещь видимая, которую бы можно взять в руки <…> Я несколько раз уже хотел добраться, отчего происходят все эти разности. Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник? Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так кажусь титулярным советником? Может быть, я сам еще не знаю, кто я таков [Гоголь 1977: 168].

Так дерзко ставить под сомнение общественный порядок во времена суровой официальной цензуры можно было только в безумном бреду. К этому моменту у Поприщина уже проявилось психическое расстройство (он поверил, что собаки умеют писать и разговаривать). Непоследовательность его идей подтверждается далее: герой принимает принадлежность к социальным группам за возможности, присущие членам этих групп, и, противореча собственному доводу о том, что чины – явление искусственное, а не прирожденное, заявляет, что может, сам не зная того, быть графом или генералом.

Ослабляя тональность поприщинской критики и представляя ее как болезненную и лицемерную одновременно, Гоголь сумел использовать материал своей незаконченной комедии «Владимир третьей степени» (1833). По сохранившимся фрагментам и воспоминаниям современников Гоголя ясно, что комедия задумывалась в традиции безумной амбиции. В ней рассказывается о чиновнике высокого ранга, который так лихорадочно жаждет получить орден, упомянутый в заглавии, что в итоге теряет рассудок, воображая, что он и есть тот самый орден [Гиппиус 1994: 76,131][42]. В письме к М. П. Погодину в феврале 1833 года Гоголь пишет, что целиком поглощен этой комедией – и даже немного теряет разум, – но уже оставил работу, потому что она никогда не пройдет цензуру: «Я помешался на комедии <…> Владимир 3-ей степени, и сколько злости! смеху! соли!.. Но вдруг остановился, увидевши, что перо так и толкается об такие места, которые цензура ни за что не пропустит» [Гоголь 1940:262–263]. Действительно, жесткая цензура того времени (сильно порезавшая текст «Записок сумасшедшего») вряд ли позволила бы опубликовать произведение, гласившее, что стимулом к служению высокопоставленных членов общества может быть не патриотический порыв, а больная амбиция.

Хотя Поприщин имеет скромный чин титулярного советника, в «Записках…» есть высокопоставленный человек, мечтающий о наградах (аллюзия на главного героя «Владимира третьей степени»). Это директор Поприщина, отец Софи. Когда Поприщин перехватывает (или думает, что перехватывает) письма собачки Меджи, то узнает, что директор, нетерпеливо ожидая награждения, повторяет себе и собачке: «Получу или не получу?» [Гоголь 1977: 165]. И когда наконец получает желанную награду, то демонстрирует ее не только друзьям и знакомым, но даже предъявляет орденскую ленту Меджи, ожидая и от нее восхищения. Поприщин приводит слова Меджи об этом событии и реагирует так: