Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

Именно подобный воображаемый скачок, которому способствует чтение этой газеты, вызывает у Поприщина амбициозный бред, что он вовсе не титулярный советник, а сам король Испании. Однажды утром герой читает, что Испания осталась без короля:

Я сегодня все утро читал газеты. Странные дела делаются в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. Пишут, что престол упразднен, и что чины находятся в затруднительном положении о избрании наследника и от того происходят возмущения. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна должна взойти на престол. Не может взойти донна на престол. Никак не может. На престоле должен быть король <…> Государство не может быть без короля. Король есть, да только он где-нибудь находится в неизвестности [Гоголь 1977: 169].

Высказывание Поприщина о кризисе престолонаследия в Испании убеждает нас в том, что он читает «Северную пчелу», так как эти события освещались как раз в тех выпусках, где печатались «Три листка…». Убежденность Поприщина в правильности престолонаследия по мужской линии говорит о консервативной идеологической ориентации, вполне сходной с той, что вдохновляла произведения Булгарина, однако реакция на события в Испании высвечивает нестабильность, присущую посленапо-леоновской Европе, которая беспокоила читателей «Северной пчелы». В гоголевских «Записках…» именно такая новость приводит Поприщина к выводу, что он тоже может стать монархом. Будучи неспособен различать русские и европейские места, времена и исторические персонажи в лавине новостей, герой смешивает прочитанное с реальностью.

В день, датированный им как «Год 2000-й апреля 43 числа», Поприщин ставит себя на место мятежника Карлоса и пишет: «Сегодняшний день – есть день величайшего торжества! В Испании есть король. Он отыскался. Этот король я» [Гоголь 1977: 170]. Здесь мышление героя определяется полуофициальной риторикой политических репортажей и пространственно-временной логикой газеты, помещающей истории о различных местах и временах в рамках единого пространства ежедневного выпуска[45]. Газета побуждает Поприщина вообразить себя то репортером, объявляющим об официальном государственном событии, то Карлосом, объявившим себя испанским королем, то европейцем вроде Наполеона, которому скромное общественное положение не помешало буквально взлететь к высотам власти. По образцу газеты, дающей противоречивые взгляды на амбицию, Поприщин думает, что может быть всеми перечисленными персонажами сразу, даже если одно несопоставимо с другим: в его сознании принцип престолонаследия отлично уживается с возможностью узурпации власти.

Как русский читатель, который старательно пытается уяснить «странные дела», творящиеся за границей, и временами смешивает эти дела со своими собственными, гоголевский герой выступает не только от лица озадаченных мешаниной иностранных новостей читателей, но и русской литературы того периода в целом. Безумная путаница представлений об амбиции в голове Поприщина указывает в более обширное явление смешения русских и европейских литературных и культурных моделей в периодике. Гоголь плодотворно использует это смешение, превращая его одновременно в тему и языковой материал своей повести. Заимствуя главную тему из «Трех листков…», он одновременно пародирует морализаторский тон Булгарина, высмеивает чиновников и низкого, и высокого ранга за их амбиции, ставит под сомнение общественный строй – и тут же ослабляет остроту критики, представляя ее как фантазии безумца. Суть здесь не в том, что Гоголь использует сумасшествие, чтобы завуалировать сатирическое осуждение Булгарина, амбиции или российского общества, а скорее в том, что он подчеркивает разнообразие современных российских и иностранных дискурсов об амбиции – дискурсов, которые не только шли вразрез друг с другом, но в некоторых случаях были столь же изначально непоследовательны, сколь и повествование Гоголя.