Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

К. Маркс, написавший «Экономико-философские рукописи» всего за год до того, как Достоевский сочинил «Двойника», также трактовал покупательную способность денег в терминах само-умножения: «То, что существует для меня благодаря деньгам, то, что я могу оплатить, т. е. то, что могут купить деньги, это – я сам, владелец денег» [Маркс 1974: 148]. В этом тезисе деньги создают двойников в виде множества потенциальных Я, которые можно материализовать в процессе обмена. Для Маркса эта трансформационная мощь фантастична:

Деньги превращают действительные человеческие и природные сущностные силы в <…> мучительные химеры, в какой мере они, с другой стороны, превращают действительные несовершенства и химеры <…> лишь в воображении индивида существующие сущностные силы индивида в действительные сущностные силы и способности [Маркс 1974: 148–150] (курсив оригинала).

Достоевский, конечно, не был знаком с «Рукописями» Маркса, которые не публиковались вплоть до XX века. Однако рассуждения Маркса – полезное напоминание о таинственной, затемненной роли денег в фантастической литературе.

Деньги давно ассоциировались со сверхъестественным и демоническим, будем ли мы говорить о Мефистофеле, который печатает бумажные деньги во второй части «Фауста» (на это произведение сам Маркс ссылается в «Рукописях), или об известном сюжете договора с дьяволом в европейском и русском романтизме. Среди заметных российских примеров подобной фантастической трактовки денег назовем «Двенадцать спящих дев» Жуковского (1817), «Пиковую даму» Пушкина и «Портрет» Гоголя (1835, ред. 1842). Во всех этих произведениях персонажи заключают опасные сделки с потусторонними силами в поисках богатства. Словно вооружившись идеей помещиков, объясняющих фальшивые сделки по покупке крепостных работой самого черта в гоголевских «Мертвых душах», многие критики усматривали демонический элемент и в самом романе, где говорится о кажущейся фантастической монетизации аграрных ценностей в России начала XIX века[83]. Для Д. С. Мережковского торговля человеческими душами делает Чичикова настоящим антихристом [Мережковский 2009:374], а, по словам В. В. Набокова, мошенник средней руки становится просто «низко оплачиваемым агентом дьявола, адским коммивояжером» [Набоков 1999: 72]. Как показывает проблематика «Мертвых душ», в России демонизация денег распространялась и на тех, кто предпринимал попытку расплачиваться фальшивыми денежными знаками. Действительно, и «Мертвые души», и «Двойник» вызывают к жизни существующую в русской культуре связь между подозрительными деньгами и узурпацией божественной власти царя самозванцами, которых традиционно демонизировали[84]. Гоголь показывает, что Чичиков манипулирует фальшивыми документами как подобием денег, и сравнивает это с демонической подделкой Наполеоном российских ассигнаций (см. рис. 7). Достоевский, в свою очередь, утверждает, что даже самые законные платежные средства суть дьявольское наваждение, а те, кто тратит деньги, напоминают Лжедмитрия.

Таким образом, в своих ранних произведениях и Маркс, и Достоевский опирались на литературную и культурную традицию, связывающую деньги со сверхъестественными силами. В то время как упоминание о химерической власти денег у Маркса составляет часть его теории присущего капитализму отчуждения, ощущение фантастического у Достоевского коренится в жизни российской имперской столицы.

В существующих исследованиях «Двойника» Санкт-Петербург справедливо называется городом, социальные и исторические контрасты которого дали богатую пищу для фантастической литературы, что оставляет возможность для более пристального изучения истории денег в России[85]. Идея Р. С. Валентино о том, что государственные ассигнации Голядкина выступают как инструмент личной и коллективной фантазии, открывает замечательную возможность для исследований. Особенно убедительно сравнение бумажных денег с государственными документами: они исходят из столицы и циркулируют по всей империи; подобно бумагам, которые Голядкин копирует на службе, ассигнации, которые он тратит, и подтверждают авторитет и безопасность государства, и зависят от общественной веры в них [Valentino 2003: 206–208]. Валентино делает упор на восприятие Достоевским распространения современной коммерческой культуры в России XIX века, меня же особенно интересуют эстетические аспекты материальной истории российских денег. Эта история проливает свет на ассоциативные связи денег с феноменом двойников в прозе Достоевского и создание им повествования, в котором показная трата денег героем подрывает доверие к условным знакам ценности – денежным, языковым и художественным.