Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

Так, не металл монеты определяет ее ценность: монета номинально стоящая пять франков содержит лишь половину этой суммы в серебре; она будет стоить несколько больше или меньше не в зависимости от содержащегося в ней серебра, но в зависимости от вычеканенного на ней изображения, в зависимости от тех политических границ, внутри которых она имеет хождение. В еще большей степени это можно сказать о лингвистическом «означающем», которое по своей сущности отнюдь не есть нечто звучащее, но нечто бестелесное, образуемое не своей материальной субстанцией, а исключительно теми различиями, которые отделяют его акустический образ от прочих [Соссюр 2019: 123].

Соссюр проводит эту аналогию между деньгами и языком, чтобы пояснить, что значимости языковых знаков дифференциальны, т. е. приобретают значение только в отношениях с другими знаками. Это сравнение языкового знака с монетой также подкрепляет утверждение о произвольности знака в языке. Как и монета, лингвистический знак репрезентирует нечто (понятие), не присущее ему изначально, но приписываемое в соответствии с социальными конвенциями.

Для Соссюра, как и для Достоевского, аналогия между денежными и языковыми знаками ставит под сомнение идею о том, что слова напрямую отсылают к уже существующим объектам. Предполагая, что язык есть «система чистых значимостей», Соссюр не включает референт в свою модель лингвистического знака, состоящую только из «акустического образа» (означающего) и «понятия» (означаемого) [Соссюр 2019: 117]. Опередив пересмотр Соссюром лингвистической системы референциальности более чем на полвека, Достоевский создавал «Двойника» как будто вопреки зарождавшейся эстетике реализма, определение которого в критике того времени предполагало прямое соответствие между знаком и референтом. В то время как Соссюр сравнивает языковой знак с монетой, Достоевский уподобляет язык бумажным деньгам. Бумажные деньги, в частности, являют собой пример произвольности и условности знака. Если монеты имеют ценность как товары, сделанные (по крайней мере, частично) из ценных металлов, бумажные деньги не обладают собственно ценностью. Более того, возрастающая уязвимость бумажных денег для подделки делала их подозрительным текстом, хрупкой ценностью, которая воплощает общий страх удвоения в «Двойнике». Достоевский ассоциирует бумажные деньги с фальшивыми обещаниями и фантомами, которые порождает речь, тем самым подчеркивая способность создавать иллюзии, которую делят между собой деньги и язык.

Во время посещения Гостиного двора Голядкин использует бумажные деньги и ложь, дабы представить себя состоятельным человеком. Например, он обменивает крупные купюры на мелкие, чтобы бумажник казался толще:

Мимоходом забежал он в меняльную лавочку и разменял всю свою крупную бумагу на мелкую, и хотя потерял на промене, но зато все-таки разменял, и бумажник его значительно потолстел, что, по-видимому, доставило ему крайнее удовольствие [Достоевский 19726: 122].

Употребление Голядкиным денег в этом эпизоде очень странное: он платит как бы ни за что, только за видимость богатства – подобно тому, как распространение кредитных билетов ведет к убытку, а не приобретению ценностей. Как и в начале повести, когда Голядкин разглядывает свои сбережения, здесь он испытывает «крайнее удовольствие», глядя на свои деньги: он больше ценит их за потенциальную возможность представить его в благоприятном свете, чем за реальную покупательную способность. С одной стороны, этот пример денежной инфляции подкрепляет ложный образ Голядкина: подобно постоянному выпуску государством новых денег, который привела к обесцениванию ассигнаций в начале XIX века, искусное манипулирование Голядкина денежными знаками подрывает истинную ценность его самопрезентации. С другой стороны, действия Голядкина демонстрируют как способность любых знаков ценности создавать иллюзии, так и «крайнее удовольствие» от таких иллюзий.

Фальшивые обещания