Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит

Это явление прекрасно отражает происходящие в то время изменения в восприятии человеком своего естественного состояния. Христианство (под влиянием античной культуры) уже не считает естественность человека однозначно положительной и не относится к природе столь идиллически, как ветхозаветные пророки.

Влияет ли все это на экономику? Больше, чем мы можем себе представить. Если считать, что человек по своей природе добр, то для регулирования коллективного социального поведения сильная рука правителя не нужна. Если людям изначально присуще стремление (склонность) к добру, то государство, правитель или, если хотите, гоббсов Левиафан не должны подменять его в этой роли[83]. А вот если мы, наоборот, примем гоббсово видение естественного человеческого состояния как ориентированного на насилие, войну всех против всех, когда homo homini lupus, человек человеку волк (зверь!), то людей необходимо цивилизовать (из волка сделать человека) сильной рукой правителя. Если человек от рождения не наделен стремлением делать добро, значит, оно должно быть привито ему сверху путем насилия или через угрозу насилия. Так как в естественном состоянии «нет места для трудолюбия, так как никому не гарантированы плоды его труда, и потому нет земледелия, судоходства, морской торговли… ремесла, литературы», то «жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»[84].

И наоборот, хозяйственная политика может дать гораздо больше свободы людям, если правитель верит в природу человека, в его изначальное стремление к добру, которое только и нужно что лелеять, направлять и поддерживать (законами, например).

С точки зрения развития экономической мысли интересно взглянуть на различия между Ветхим Заветом и «Эпосом о Гильгамеше» в похожих с виду историях. В эпосе, например, несколько раз говорится о Всемирном потопе, заметно напоминающем потоп библейский:

Ходит ветер шесть дней, семь ночей,Потопом буря покрывает землю.При наступлении дня седьмогоБуря с потопом войну прекратили,Те, что сражались подобно войску.Успокоилось море, утих ураган – потоп прекратился.Я открыл отдушину – свет упал на лицо мне,Я взглянул на море – тишь настала,И все человечество стало глиной!Плоской, как крыша, сделалась равнина[85].

В «Эпосе о Гильгамеше» потоп произошел задолго до основной истории. Его пережил только Утнапишти, потому что построил корабль, благодаря которому и спас все живое.

Нагрузил его всем, что имел я,Нагрузил его всем, что имел серебра я,Нагрузил его всем, что имел я злата,Нагрузил его всем, что имел живой я твари,Поднял на корабль всю семью и род мой,Скот степной и зверье, всех мастеров я поднял[86].

Утнапишти, в отличие от Ноя, в первую очередь погрузил даже не упоминаемое в библейской истории золото и серебро. Так как для эпоса город представляет собой место, защищенное от «зла за стеной», то отношение к богатству как к чему-то главному и позитивному является логичным. Именно в городе сосредоточено богатство во всех его формах. В конечном счете и Гильгамеш отчасти достиг своей славы вследствие убийства Хумбабы – поступка, который принес ему, помимо всего прочего, еще и материальное благополучие в виде древесины вырубленных кедров.

Укрощение дикого зла и прообразы невидимой руки рынка

Вернемся еще раз к очеловечиванию дикого Энкиду, то есть к процессу, который с небольшой долей фантазии можно воспринимать как самое начало зарождения принципа невидимой руки рынка и, следовательно, как некую параллель одной из главных схем экономической теории.

Энкиду наводил ужас на людей, уничтожал результаты их труда, мешал охоте и возделыванию почвы. Один из пострадавших охотников говорит о нем:

Боюсь я его, приближаться не смею!Я вырою ямы – он их засыплет,Я поставлю ловушки – он их вырвет,Из рук моих уводит зверье и тварь степную, —Он мне не дает в степи трудиться![87]

А вот после его очеловечивания все становится по-другому:

Пастухи покоились ночью.Львов побеждал и волков укрощал он —Великие пастыри спали:Энкиду – их стража, муж неусыпный…[88]