Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев

Что касается отношений между обиталищем силы и телами умерших в святом месте, наши источники нам ничего не сообщают. Нам остается только верить, что кладбища устраивали, как правило, в святых местах, не важно, располагались ли они по соседству с ним или непосредственно в нем самом. С точки зрения древних, этот вопрос был менее важен, чем тот, что был связан с отношением внешнего соседства и внутренней идентичности. Оба региона имели одну душу, где бы они ни находились, как мертвый человек и его хамингья. Точно так же разные богатства, все родственники, люди, животные или растения были идентичны тем, что находились в Мидгарде. Могилу называли словом «ве» (ve), что означало «место посвящения»; этим же словом обозначали и поклонение святым местам, поскольку они имели одну и ту же природу и те же самые отношения к кругу человеческих существ, погребенных здесь. У каждого клана было свое место для захоронения умерших, и эта замкнутость погребенных в своем клане сохранялась еще долго в христианские времена, так что церковные кладбища с топографической точностью повторяли распределение семей в деревне. И та настойчивость, с которой закон охранял священное право каждого клана хранить своих мертвых в пределах своего фрита, имела более глубокие корни, чем простое нежелание оскорблять чувства живущих. Когда сын, считавший, что его брат обошелся с ним несправедливо, усаживался на могиле отца и отсюда требовал, чтобы наследство было поделено справедливо, и получал то, что ему причиталось, он выбирал это место не из простого каприза; могила отца придавала его требованию авторитет и легальную силу; его устами говорила хамингья отца. Существовала также четко выраженная печать авторитета – того же свойства – в традиционной формуле, когда человек считал своих предков до того места, где был похоронен первый из них, – «назад, в могилу», как это звучало на языке законоведов, – например, когда он хотел доказать непрерывность владения землей, о которой зашел спор. И если ему удавалось подтвердить, что люди, похороненные на этой земле, его предки, то сама почва подтверждала его право.

На месте, где сидел хозяин дома, в роще, на горе мы сталкиваемся с властью, которая до этого еще не подчиняла нас, а именно со святостью: но в реальности мы видим ее влияние на каждом шагу. Это удача в своем высшем проявлении. Связь здесь заключена в самом названии; ибо heilagr (святой, священный) и heill – добрая удача или фортуна – имеют общий корень. С точки зрения формы одно слово – производное от другого: heilagr – это то место, где обитает heill; но формальные отношения не доказывают, что прилагательное появилось позже существительного. Мы ближе всего подойдем к истине, если рассмотрим оба этих слова как лингвистическое выражение фундаментальной идеи, в которой германская культура выразила самую сокровенную тайну жизни; heill – это человечество, а heilagr – это человеческое, в самом широком смысле этого слова.

Святость – это юридическое выражение неприкосновенности человека и его права использовать закон для своей защиты. Он свят до тех пор, пока его не отдали на расправу противнику; если он был убит как святой, то его ценность как человека возрастала и лишала законной силы защиту его убийцы. Умереть, лишившись святости, означало, что человек искушал судьбу каким-то грехом и его смерть произошла по его же собственной вине.

Черта, отделявшая человека от зависимого существа, которое не могло действовать по своей воле, обозначалась в скандинавском мире словом mannhelg. Юридически это означало личные права, а в реальности – его святость как человека. Если рожденный свободным попал в рабство и родственники хотят его выкупить, то они в первую очередь должны наложить на него mannhelg – то есть заявить о его правах как свободного человека – и предложить выкуп. После этого он получал право свободного человека на полный штраф, который должен был выплатить тот, кто нанес ему какой-нибудь ущерб. Если его родственники окажутся слишком медлительными и хозяин будет сидеть и безуспешно ждать уплаты выкупа, он не имеет права распоряжаться своим рабом до тех пор, пока тот не предстанет перед судом и с него не снимут mannhelg.