Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев

Все народы признают существование тела и души, или, скорее, материальной и духовной стороны всего сущего. У птицы есть тело, которое поднимает ее в небо, и есть душа, которая позволяет ей летать, а также наносить удары клювом. Точно таким же образом камень – это тело, но в нем живет душа, которая позволяет камню лежать недвижно или, наоборот, покидать свое место, перемещаться, превращаться в оружие, ударять, бить и разрушать; эта душа дает камню твердость, способность катиться вниз, а также умение предсказывать погоду или указывать путь.

Если мы согласимся признать душу и тело двумя половинками всего сущего, мы сможем проанализировать древний способ мышления. Но как только мы пытаемся определить, за что отвечает каждая половинка, и ограничить ее влияние на другую, мы сталкиваемся с огромными трудностями. Даже если мы начнем искать душу в теле, рассекая его вдоль и поперек, мы никогда не найдем такого места, в которое можно было бы ткнуть пальцем и сказать – вот здесь обитает душа. Найти границу между душой и телом невозможно. Достоверно определить, что есть душа и что есть тело камня или птицы, согласно примитивному образу мысли, невозможно.

Впрочем, найти душу не трудно; что бы мы ни взяли – камень, птицу или дерево, в наших руках будет тело, а тело, по мнению германцев, является обителью души. Душа заставляет тело двигаться, направляет и руководит им и время от времени сердится, что тело такое неуклюжее, и выбирается в мир, чтобы устроить дела по своему разумению. Существуют поверья о том, что люди с острым зрением замечали, как из тела вылетает крошечный дух – в виде животного или эльфа, – а потом снова проникает в него, когда ему кажется, что никто этого не видит, и это маленькое существо – душа человека. Ее независимое существование не имеет границ, и она может быть ассимилирована другими душами как особое качество. Душа человека может вселиться в камень или в меч; она может войти в другого человека как сила; при этом мощь человека, принявшего ее, или его хитрость возрастают.

Душа – это и есть сама жизнь, без нее тело мертво. Если мы попытаемся схватить ее и оторвать от тела и запереть, надеясь увидеть, что произойдет с вещью, которая лишилась души, то мы обнаружим, что душа – само существование, которое мы не можем удержать; без души жизни нет.

Впрочем, дух может покинуть свое материальное обиталище, чтобы проявить себя в иных формах; но, как бы далеко ни был дух, телесная оболочка всегда связана с ним. В определенном смысле мы можем говорить о душе и теле по отдельности, но различие не столь велико, чтобы можно было отделить одно от другого.

Эту идею целостности сохранила для нас поэзия. В сознании древних ворон воплощал в себе два образа – образ вестника и образ падальщика. Автор англосаксонского «Бытия» говорит, что Ной сначала послал на поиски суши ворона. Поэт объясняет его выбор таким образом: «Ной думал, что если ворон не найдет земли, то сразу же вернется, но его надежда не оправдалась; ворон, покрытый черными перьями, с радостью уселся на плавающий труп и дальше уже не полетел». Чернота и жажда наживы, страсть к пожиранию падали составляют часть души ворона. Когда ворона называют жадным до битвы, это на самом деле означает, что, подобно тому как ворон является атрибутом битвы, так и битва, а точнее – мертвые тела, остающиеся на поле после сражения, составляют неотъемлемую часть жизни ворона. Волк тоже по натуре своей пожиратель падали, его так и зовут – падальщик, но к этому нужно добавить кое-что еще, то, что выражено в словах «живущий на пустошах». Эти дикие места тоже являются частью его души. Другие слова: «лесной житель» сразу же следуют за словом «волк»; это животное радуется лесу, воет в лесу.

Культура – это не масса верований и идей, а сбалансированная гармония, и наше понимание зависит от нашего умения поместить всякую идею в соответствующее ей окружение и определить ее значение среди других идей. Примитивные идеи о жизни и существовании не совпадают с нашими, но и не являются диаметрально противоположными нашей науке и психологии. Вера в существование души не означает обязательную персонификацию природных объектов, но, с другой стороны, она не исключает и возможности того, что Солнце и Земля могут принимать человеческий облик.

В Скандинавии природа была населена не только безликими силами, но и человекоподобными существами. На равнинах и на холмах жили эльфы и карлики, в горах – тролли и великаны, в море – холодная неумолимая Ран и ее дочери, жестокосердые морские девы волн, а в глубине моря властвовал безмятежный Эгир, именуемый в висах Пивоваром. В небесах ходили сестра и брат Соль и Мани – Солнце и Месяц; за Соль гонялся желающий поглотить ее волк Скёль, Мани преследовал его брат, волк Хатти.

В коротких стихах на старом норвежском, которые называют загадками Хейдрека, упомянуты водяные девы, напоминающие греческих нимф: «Кто эти жены, / идущие к скалам прибоя, / совершающие путешествие за путешествием? / Твердое ложе / у женщин в белых уборах; / они мало играют в затишье»[50].