Эрдейский поход

Защитники били, рубили. Мечами. Саблями. По мордам, по прутьям.

Упыри выли, бесновались, гибли.

И грызли.

Но это долго. Даже для упыриных клыков – долго.

И снова... Мечами. Саблями. По мордам, по прутьям. И опять...

А твари хотели быстро.

И твари сделали быстро. Несколько упырей подхватили опущенную решетку снизу.

И опущенную решетку...

Всеволод замер на миг. Ну и силища! Этакую-то тяжесть!

...При-под-ня-ли!

Из земли, пропитанной кровью, – черной, маслянистой, холодной и алой, текучей, теплой – с чавканьем вышли, показавшись меж каменных плит, заостренные колья. На этих пиках, что были обращены книзу, поднимались, провисая в воздухе, тела трех обезглавленных упырей, нанизанные на железо.

Нижний край решетки возносился все выше. Безголовые обрубки висли все ниже. Под решетку уже заглядывали, тянулись, лезли. Еще немного и...

– Урус! Прикрой меня! – бросил Всеволоду татарский вожак. Снова – по-русски крикнул.

Не дожидаясь ответного слова, кочевник махнул саблей, отсекая бледные руки, расчищая дорогу – раз, другой и после, бросив клинок в ножны, схватил копье с крюком.

Ринулся к решетке...

Ох, и шустрый же этот степняк!

Чья-то пятерня сгребла и сорвала, срезала когтями с шлема лисий хвост. Еще одна упыриная рука скрежетнула по серебрёному татарскому панцирю, разодрала толстую кожу доспеха, но отдернулась, обломав коготь о белые бляшки чистого серебра.

Татарин же плюхнулся на колено, расплескав зловонную черную жижу, подался вперед, взмахнул над самой землей копьецом с крюком...

Всеволод понял, поспешил следом. Прикрыл, как просили. Как смог прикрыл. Как могут прикрыть две руки и два меча от пары десятков длинных гибких лап с растопыренными кинжалами на концах.

Клинки – будто веер. Срубленные когти и бледные руки падают, будто ветром сдутые. Брызжущие холодной смрадной смолью культи втягиваются обратно за исцарапанные погрызенные прутья. Всеволод добавляет – колет меж прутьев. С двух рук колет. Оточенной сталью с серебром. Покуда достает – колет.

А степняк, от головы до пят уже перемазанный черным, с плеча, с маху бьет за решетку. Под решетку. Секущим нижним ударом.

Блеснул прихотливым серебряным узором заточенный крюк на конце копья. И будто косой прошлись по ногам нечисти. Ай да татарин! Подсек, свалил... Зараз – с полдюжины.

Визг, рык...

На той стороне с короткого крепкого ратовища сдернули бунчук. А кочевник уже полоснул копьем-косой сызнова.

И – опять – по низу.

И еще раз. И снова.

Степняк достал. Всех, кто удерживал решетку на весу.

Решетка рухнула. Придавила, припечатала руки, что не успели втянуться обратно и до которых не дотянулись еще мечи Всеволода.

Переломила серебрёное татарское копье.

Наконечник с крюком-серпом остался снаружи. Но Всеволод взял за него немалую плату. Клинки воеводы в два маха срубили прижатые решеткой извивающиеся, судорожно хватающие воздух конечности. Все. До единой.

Тагарин тем временем ловко откатился в сторону, вскочил на ноги. Схватил саблю, готовый к продолжению боя.

Правильно. Бой-то продолжался. Новая волна упырей напирала на упавших, возившихся под решетчатой преградой, визжащих и воющих собратьев. Раненых и покалеченных безжалостно топтали, давили... Нечисть, занявшая их место, тянулась к решетке. И за решетку.

Опять ведь поднимут! Отворят! Нет, допустить того нельзя! Нельзя вообще подпускать тварей так близко. И раз уж не дано людям длинных рук и раз не хватает длины клинка, чтоб оттеснить кровопийц, помогут...

– Копья сюда! – скомандовал Всеволод. – Копейщики, вперед! Остальные – с дороги!

Предводитель кочевников понял его замысел сразу – степняк тоже выкрикнул краткую команду на своем гортанном наречии.

Русские и татарские копья ударили единой колючей стеной.

Через решетку прямо и ударили. Осиновые древка – у дружинников Всеволода. Обитые серебряными гвоздиками, оплетенные серебряной проволокой, охваченные серебряными кольцами ратовища степняков.

И на каждом – острое посеребрённое жало.

Наконечники, вынырнувшие из-за прутьев, сразили первый ряд упырей.

Потом – второй.

Потом...

Потом кровопийцы, что перли сзади, сами насаживали на копейные острия передних. Насаживали, чтобы мгновение спустя напороться самим. На сталь с серебром, выходящую из чужих спин.

И не было уже у темных тварей ни малейшей возможности спастись в давке, что царила под низкой тесной аркой. Копья тонули в сплошном воющем месиве бледных податливых тел. Копья могли входить еще глубже, дальше, нанизывая новые и новые жертвы. Но...

Сухой треск. Под тяжестью бьющихся на древке упырей сломалось одно копье.

Отчаянная брань... Выпало, выскользнуло, нырнуло за решетку у кого-то из рук другое.

Предсмертный крик – громкий, пронзительный. Это подошедшего слишком близко татарского воина поймала, подцепила когтистая лапа издыхающей твари.

– Хватит! – заорал Всеволод. – Назад! Копейщики, на-зад!

Рядом дико кричал, размахивая саблей, татарин с обрывком лисьего хвоста на шеломе.

Воины отошли, сбрасывая, стряхивая с копий корчащихся тварей. Словно комья грязи – ожившие, многорукие и многоногие.

Перевели дух.

Но передышка была недолгой.