Это было на фронте

— Ошибки юности, с кем не бывает! — попробовал отшутиться Крючков, но Костромин продолжал:

— Вместе с наградным листом я подаю документы на присвоение тебе звания «младшего лейтенанта». С командиром дивизии я уже говорил.

— Так ведь, товарищ капитан… — Крючков заморгал растерянно, — зачем же? Сперва орудием покомандовать бы. А сразу — звание-то у меня было пехотное, его мне и опять присвоят…

— Нет, я прошу присвоить тебе артиллерийское звание.

— Тогда… — Крючков встал, — тогда благодарю, товарищ капитан.

— Сиди, — Костромин положил ему руку на плечо. — Еще один вопрос. На базе нашего дивизиона будет сформирован артполк. Ты где бы хотел служить офицером, в моем дивизионе или в другом?

Крючков подумал, сказал тихо, но твердо:

— В другом.

— Отлично! — весело воскликнул Костромин, хотя ответ Крючкова неприятно удивил его. Он все же полюбопытствовал: — А почему?

— Видите ли, — начал Крючков, — раз у нас разговор по душам все равно состоялся, я скажу. Помните, на стрельбах, товарищ капитан, я нагрубил вам. Стрелял я тогда удачно, но все-таки взыскания ждал. А его не было. И я понял, что для вас дело дороже слов. В общем… лучше мне быть в другом дивизионе. Понимаете, из уважения к вам я привыкну делать все, не рассуждая… Жить за надежной спиной. А мне иногда возражать надо…

— Ну-ну, — улыбнулся капитан, — это дело тонкое. Служи где хочешь, если выбор представился.

Крючков еще раз поблагодарил. Костромин пожал ему руку, сказал:

— Не за что. Я делаю то, что уже должен сделать. А вот Алексей Иванович заботился о тебе гораздо раньше. И… мне тоже есть за что благодарить тебя, сержант Крючков. Всего хорошего. И узнай в штабе, не вернулась ли Беловодская. Тебе нужна перевязка.

— Да, ухо зверски болит, — признался Крючков.

36

Оставшись один, Костромин пробежал взглядом свои записи. Все нужные сведения были собраны. Только против фамилии Юлии Андреевны стоял знак вопроса. Не хватало именно тех данных, которые нужны для деловых бумаг: дат и номеров частей, где она служила. Костромин еще утром зашел в санчасть, но санитар сказал, что Юлия Андреевна ушла в санбат к раненым. Он велел передать ей, чтобы она зашла к нему, как только вернется. Но ее все не было. После боя он так и не видел ее.

Костромин встал, вышел из землянки. Он побывал в подразделениях, зашел в штаб, подписал строевую записку. Опять вернулся к себе. У входа в землянку присел покурить. Огляделся. Все вокруг было озарено мягким предвечерним светом: и кусты вдоль оврага, и березовый лесок на пригорке, и зеленые холмы впереди. Далеко на правом фланге, приглушенные, громыхнули артиллерийские разрывы, но от этого тишина казалась еще осязаемее. И не верилось, что там, вдали, еще шел бой, стреляли орудия; хотелось думать, что это безобидные отзвуки удаляющейся грозы, которая в самом деле была ночью. Благодатный весенний дождь смыл кровь и копоть недавнего боя. И природа, как суровая, но мудрая мать, молчаливо, с тысячелетним терпением снова внушала людям: «Смотрите, как древни, но всегда юны и прекрасны дары мои! Солнце и зелень вокруг, и чистый, омытый дождем воздух. Все в меру, но все есть для жизни. А чего нет, вы создадите сами, для этого я дала вам разум».

Совсем близко прокуковала кукушка. Наверно, все та же. Поперхнулась. Последнее «ку-ку» вышло булькающим — уже в полете.

Птица-печальница. И чего она тоскует среди весенней суеты и обновления жизни? Может, сейчас она подкинула свое яйцо какой-нибудь работяге пичуге, освободилась от забот, стала самой вольной птицей; но, видно, не радостна твоя воля, и где-то ты заночуешь?

Костромин бросил погасшую папиросу, оглянулся и увидел Юлию Андреевну.

Она шла, о чем-то задумавшись, глядя себе под ноги. И хотя Костромин долго ждал ее, он вздрогнул от неожиданности и, чтоб выгадать время, спустился в землянку.

Она постучала, вошла. Как всегда, собранная, подтянутая — хоть в строй. Правая рука ее нерешительно, но все же поднялась к берету, по-уставному. И это ее движение заставило Костромина вскочить с места. Он шагнул к ней, обнял за плечи, усадил на топчан.

Ее глаза улыбались.

Луч заходящего солнца скользнул по стеклу оконца, полыхнул огненными бликами по красным корешкам уставов на полке, сверкнул на карабинчиках планшетки, висевшей на стене, прорезал сгущавшийся сумрак в дальнем углу.

И лица ее коснулся луч. Что-то новое, неожиданное увидел Костромин в ее лице. Что — не мог понять. Вгляделся. Нет, недавний бой не смог уже сделать ничего больше — строгая красота не стала еще строже. Ну, а что? Ах да… На смуглых щеках — белый налет. Пудра. И берет надвинут на правую бровь, и тонкая прядь волос почти прикрывает глаз.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Спасибо.

Опять он поглядел на нее. Она как-то осторожно отвела прядь волос от правого глаза и поправила берет. Луч солнца все еще грел ее щеку. И Костромин разглядел. Над бровью, к виску — синеватая припухлость, ссадина, замаскированная кремом и пудрой. На синеватой припухлости трепетала синяя жилка.