Это было на фронте

За несколько недель, что прошли с того памятного для Костромина дня, когда он оказался в окружении на своем наблюдательном пункте, изменилось многое. Да и сам бой тот давно стал всего лишь эпизодом среди стремительных событий большого наступления. В глазах других, но не для Костромина. Для него тот бой оставался таким же памятным на всю жизнь, как, например, день рождения, который нельзя забыть уже потому, что он единственный.

Чем ближе к полудню, тем зной становился невыносимее. Небо было пепельно-серым, без единого облачка, и дождя не предвиделось.

Горячая, как зола, пыль клубами поднималась из-под сотен колес и ног, плотным слоем ложилась на людей и машины. В открытые окна кабины «студебеккера», где рядом с водителем сидел Костромин, тянуло духотой, как из натопленной печки. Водитель машинально покручивал «баранку», с трудом преодолевая дремоту, и уже не пытался вытереть пот, который грязными ручейками струился у него по лбу и щекам за расстегнутый ворот гимнастерки.

Костромина тоже клонило ко сну, и он по временам словно проваливался в бездонную яму, теряя ощущение времени. Мысли текли лениво, настоящее переплеталось с давно прошедшим и, казалось, навсегда забытым. Да и о чем думать? О прошлом не стоит, о будущем, пока идет война, — преждевременно, а настоящее — предельно ясно: колонна движется, команд пока никаких, значит, все в порядке.

Под рокот мотора Костромин на секунду провалился в пустоту, и из темноты выплыло лицо Юлии. Оно стало предельно четким, до мельчайшей черточки, и вдруг дрогнуло, расплылось, пропало — машину тряхнуло на ухабе, и Костромин открыл глаза.

Почти неделю он не виделся с Юлией. Ее хотя и оставили в том же полку, но войска двигались днем и ночью, и не было возможности отлучиться от своего подразделения. В последний раз он провел с нею полчаса. Ночью, на опушке леса, когда полк остановился на короткий отдых. При расставании не условились о будущей встрече: это от них не зависело. И вот почти неделя прошла, а встречи не было, и тоска Костромина росла. К тоске примешивалась тревога — не случилось ли чего?..

Колонна вдруг остановилась. Водитель, не выключая мотора, вылез из кабины, подошел к радиатору, пощупал его. Костромин тоже вышел. Впереди ничего не было видно: голова колонны утопала в облаках пыли.

Привал был не вовремя. Солдаты и офицеры прохаживались около своих машин, поглядывали вперед, ожидая известий о причинах задержки. Пехотинцы, радуясь остановке, как шли, строем, так и располагались на запорошенной пылью траве. Отдыхали, закуривали.

Подошли Алексей Иванович и командир первой батареи. Капитан поздоровался с ними за руку, спросил, как дела.

— Ничего, движемся, — сказал Алексей Иванович.

— Одна машина со снарядами с утра отстала, но сейчас догнала колонну, — доложил командир батареи.

Алексей Иванович достал из кармана чистый носовой платок, вытер лицо, платок стал грязным.

— Ну и пылища! Прямо не знаешь, радоваться ей или ругаться.

— Чему же тут радоваться? — сплюнул комбат. — Черт бы побрал это пекло!

— Это как сказать, — улыбнулся Шестаков, — пекло пеклом, а дороги дорогами. Представляешь, что будет, когда пойдут дожди?

— Н-да, дорожки тут не стратегические! — согласился комбат. — Одно утешение — немцам приходится довольствоваться тем же.

— Утешение не без оснований, — рассмеялся Алексей Иванович. — Вы мне напомнили слова одного солдата, который рассуждал примерно так: зачем это воевать танку против танка, пушке против пушки, когда силы-то их приблизительно равны, точно так же, как силы двух людей, вооруженных дубинами? Не проще ли «сократить дроби», как он выражался, и лупить друг друга дубинами?

Перекатываясь, подхватываемая десятками голосов, донеслась команда: «Командиры подразделений, в голову колон-ны!»

Капитан, захватив с собой двух бойцов-связных, вместе с комбатом побежал вперед.

Через полчаса артполк занял боевые позиции справа и слева от дороги, в лощине.

Пришел приказ занимать оборону.

Капитан Костромин, чтобы дать отдых измученным бойцам, организовал земляные работы посменно. Солдаты, выполняя приказ, неохотно брались за лопаты, некоторые ворчали:

— Уперлись, значит. Опять в землю, как кроты, полезли.

— А фриц тем временем очухается и огоньку поддаст, чтоб мы, значит, веселей рыли.

— Это уж как пить дать…

Хрипловатым, спокойным басом старшина первой батареи вразумлял рьяных приверженцев исключительно наступательной тактики:

— Хватит нюни распускать, пустомели. Да и на крота нечего поклеп возводить. Крот — он животный умный, хитрый, да и за себя постоять умеет. Много ли кто из вас крота живьем ловил?

Не дожидавшись ответа от сбитых с толку солдат, старшина продолжал:

— И не мешало б нашим некоторым автожеребчикам, то бишь водителям, у крота поучиться. А то задними скатами — брык, хвост трубой — и пошел чертоломить. Овраг не овраг, трясина не трясина, как раз к черту на рога! А как захряснет где-либо, так и начнет этак жалобно ржать — подавать сигналы: спасайте, пропадаю!