Это было в Краснодоне

— А кто хлеб поджег? — гремел Соликовский, все больше распаляясь. — Кто скот угнал? Не знаешь? Под носом у тебя орудуют партизаны, а ты…

Захаров слушал молча, и только ноздри его раздувались и вздрагивали. Вдруг он резко вскочил, подошел к Соликовекому и прошипел сквозь зубы отборнейшие ругательства.

Соликовский вскочил, задыхаясь от ярости. Словно острые шпаги, скрестились два взгляда. В дежурке разом оборвался говор. Полицаи притихли, прислушиваясь к тому, что делается за стеной.

— Ладно… Не время сейчас ссориться, — едва выдавил Соликовский, отводя взгляд в сторону. — Садись, поговорим…

— Вот так лучше! — удовлетворенно отозвался Захаров. Достал серебряный портсигар, закурил, снова уселся на диван, иронически поглядывая на Соликовского.

Несколько минут молчали.

— Про тех коммунистов, что в мастерской работают, узнал что‑нибудь? — уже деловым тоном, наконец, спросил Соликовский.

Захаров выпустил целое облако дыма, спокойно разогнал его рукой.

— Узнал. Не коммунисты они вовсе.

— Что? А кто же?

— Да так… Были коммунисты, а сейчас… Одним словом, работяги. Ковыряются с утра до вечера в цехе, никуда не ходят, ни с кем не встречаются, ни о чем не говорят. Есть у меня верный человек, он с них глаз не спускает.

И Захаров подробно рассказал все, что сообщил ему Громов. Коммунисты, предложившие свои услуги управляющему дирекционом, — Филипп Петрович Лютиков и Николай Петрович Бараков — ремонтируют в мастерских шахтное оборудование. Работают старательно, на совесть, так что придраться нельзя. Свое обещание они выполнили — уговорили приступить к работе еще с десяток краснодонцев: плотников Румянцева и Телуева, молотобойцев Выставкина и Ельшина, кузнеца Соловьева. По их рекомендации поступили на работу в мастерские и несколько молодых ребят — Владимир Осьмухин, Анатолий Орлов, Анатолий Николаев.

Громов всюду неотступно следовал по пятам за Лютиковым и Бараковым, но ничего подозрительного не замечал. В своих донесениях в полицию он сообщал, что оба коммуниста ведут трезвый и тихий образ жизни и, по–видимому, примирились с оккупационным режимом. Сразу же после работы они идут домой, никаких бесед и тайных собраний не проводят, никого ни на что не подбивают.

— Да, тут мы, очевидно, пошли по ложному следу, — задумчиво сказал Соликовский. — Стары уже они для такого дела. И потом, ты листовки видел? Детским почерком написаны. Конечно, кто‑то из молодых действует! — И, заметно повеселев, он распорядился: — Созови‑ка сюда всех комендантов участков!

Еще в начале октября по указанию Зонса весь город был разделен на четыре участка. В каждом из них была создана полицейская комендатура. Комендантами участков Соликовский назначил особо отличившихся полицаев — бывшего кулака Свириденко, белоказаков Уварова и Тупалова. В самом крупном участке — Первомайском — комендантом стал Подтынный.

Собрав комендантов, Соликовский дал волю своему гневу — бранился до хрипоты, угрожающе размахивал плетью. Он строжайше приказал ввести круглосуточное патрулирование по всему городу, хватать без разбору всех подозрительных лиц, появлявшихся на улицах после комендантского часа, и приводить лично к нему. Особенно строго Соликовский приказал следить за молодежью.

— Кто‑то развешивает по городу воззвания. Поймайте хоть одного — и я с него семь шкур спущу! Я ему покажу советскую власть!

…Поздно вечером трое полицейских во главе с комендантом участка Тупаловым шли по темным улицам Краснодона. В ночной тишине лишь гулко раздавались их мерные шаги да где‑то далеко на окраине тоскливо завывали собаки. Город спал…

Полицейский патруль прошел мимо деревянного здания летнего клуба, обогнул школу имени Горького, где помещался теперь немецкий дирекцион, и вышел на главную аллею городского парка.

Один из полицаев, рослый, длиннорукий, в белом заячьем треухе, свернул с аллеи чуть в сторону, вполголоса кинул:

— Идите… Я сейчас догоню…

Патруль пошел дальше, напряженно всматриваясь в темноту, прислушиваясь к каждому звуку. Тихо–тихо вокруг… И вдруг сзади раздался страшный, звериный крик:

— А–а-а–а…

И сразу оборвался. Донесся частый топот быстро убегающих ног, и снова все смолкло…

Побелев от страха, полицаи робко повернули назад. Прижавшись друг к другу, они прошли несколько метров и разом остановились как вкопанные: поперек аллеи, уткнувшись головой в кучу опавших листьев и неловко раскинув ноги, лежал полицай. Вокруг него медленно росла, ширилась темная лужа крови. Рядом валялся заячий треух…

Тупалов нагнулся, посветил электрическим фонариком. На спине убитого лежала записка:

«Такая участь ждет каждого изменника родины!

Молодая гвардия».

Не чувствуя под собою ног, полицаи бросились бежать к серому бараку…