Эволюция желания. Жизнь Рене Жирара

Он встает, завершая наше короткое интервью, но приглашает меня зайти еще. Замечает, что говорить о Жираре – «изысканное удовольствие».

Джон Фреччеро тоже, видимо, полагал, что это – изысканное удовольствие, но с примесью сомнений в себе и других сомнений из-за слов, произнесенных вслух, и других слов, оставшихся непроизнесенными. Когда я в последний раз уходила из его пронизанного солнцем дома в Пало-Альто, Фреччеро вручил мне стэнфордский фестшрифт «В честь Рене Жирара», изданный спустя пять лет после переезда Жирара в Калифорнию. Обратите особое внимание на предисловие и послесловие, проинструктировал он меня. Обе статьи – и вводная, и заключительная – без подписи. Их написал Фреччеро? Когда я спросила, он не ответил. Я предположила, что их действительно написал он. Когда позднее я читала их у себя дома, мне слышался его голос. Пассаж довольно пространный, но выводы толковые, изложены красноречиво, и Фреччеро явно хотел, чтобы этот текст сказал все за него:

Проницательный анализ эпохи модерна, проведенный Жираром, поставленный им диагноз «„цивилизованное“ насилие», ясность его мышления при столкновении с идеологическими оправданиями – все это черты работы, выполненной с неподдельной установкой на добросовестность. Если голос Жирара способен будоражить, предостерегать об опасности, иногда раздражать столь многих, то благодаря тому, что в равной мере оспаривает все компромиссы, поблажки и предрассудки. Если его послание миру выглядит очень четким, то благодаря тому, что Жирар ничего не принимает на веру. Парадоксальным образом, именно потому, что в ней с почти небывалой ясностью и прозрачностью выражено, какая ответственность возложена на человечество в сегодняшнем мире, мысль Жирара поддается множеству конфликтующих между собой интерпретаций и неверных истолкований. Для кого-то он алармист, для других – пророк, где-то в нем видят пропагандиста, где-то еще – тоталитариста, но для большинства Жирар остается, в сущности, теоретиком. Эти разнообразные интерпретации, даже если они совершенно ошибочны, – вероятно, лучшая дань уважения его чрезвычайно плодотворному и блистательному уму, а также определенно убедительное доказательство силы этого ума.

Так и есть: в поразительно пестром множестве школ и дисциплин идеи Жирара либо превозносят, либо на дух не переносят. Тот факт, что политики, юристы, экономисты, ученые, теологи, антропологи, писатели и специалисты из самых разных областей разбирают мысли Жирара по косточкам и откликаются на них, – уже признание силы этих мыслей. Дело в том, что широкий резонанс голоса Жирара отражает основополагающую простоту его послания. Этот голос говорит о человеческом достоинстве и сути вещей, не скованных подозрениями и страхами. Он вдохновляет и поощряет заново исследовать корни гуманистической мысли и ее отголоски347.

* * *

В разговорах со мной Жирар говорил, что когда-то подумывал написать книгу о проблемах экологии – это было еще одной приметой его разворота к точным и естественным наукам, хоть и на его собственных условиях. Этот поворот, как и другие удачные виражи в его жизни, начался с Эдипа. Главной темой должна была стать путаница между природным и антропогенным – а их путают со времен древних Фив и доныне.