Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Распространенный аргумент о «недостатке таланта» Чернышевского и его зависимости от художественных клише не может считаться продуктивным объяснением (хотя вполне вероятно, что предшествующая русская литературная традиция, последовательно тяготевшая к психологической модели даже в якобы «реалистических» и «антиромантических» произведениях, о чем говорилось во второй части этого исследования, оказала свое влияние). Эта книга пытается доказать как раз то, что клише используется по-разному, в зависимости от культурных предпочтений каждой эпохи и индивидуального набора идей и проблем каждого произведения. Похоже, что демедикализируя любовную тоску, Чернышевский вновь подчеркивает социальную, а не физиологическую природу этого явления. Более того, преуменьшение им значения научных методов и медицинских процедур в случае с Полозовой отражает тот факт, что в романе в целом наука не имеет абсолютной ценности, а вторична по отношению к политической программе.

При пристальном анализе становится ясно, что научная деятельность Лопухова и Кирсанова описана в книге весьма туманно (упоминание о препарировании лягушек маркирует их лишь как «нигилистов» 1860-х годов). Значение единственного конкретного исследовательского проекта, который упоминается в романе (синтез белка), в основном практическое и социальное: поскольку белковина (альбумин) использовалась в пищевой промышленности, считалось, что его синтез позволит производить больше продуктов питания по более низкой цене и, следовательно, улучшит положение бедных[300]. Более того, в нескольких случаях научные или медицинские интересы двух друзей подчинены проекту освобождения женщины. Когда Лопухов принимает участие в спасении Веры Павловны, Кирсанов, обеспокоенный тем, что это отвлечет друга от их совместного научного проекта, хочет убедиться, что молодая женщина достойна подобных усилий. Лопухов подтверждает, что она достойна, и Кирсанов дает свое согласие. Участие Кирсанова в деле Кати Полозовой, страдающей из-за любви, явно мотивировано не столько его профессиональными медицинскими интересами, сколько ее потенциалом как объекта в его проекте по эмансипации. Во время консилиума Кирсанов наблюдает за поведением Кати и поражается силе ее характера, а также тому, как стойко и спокойно она переносит ситуацию: «Кирсанов увидел, что такая девушка заслуживает, чтобы заняться ею…» [там же, 11: 298]. Даже несмотря на то что слово «заняться» здесь, несомненно, означает «проявить интерес в профессиональном плане», он, безусловно, берется за дело Кати из-за ее сильного характера, что вряд ли можно считать медицинским соображением; напротив, клинический подход обычно подчеркивает важность изучения болезней, а не лечения людей – индивидуальность пациента, таким образом, преуменьшается[301]. Более того, объясняя свой отказ обсуждать ситуацию Кати с ее отцом без ее разрешения, Кирсанов приводит чисто идеологическое обоснование своего решения и ясно дает понять, что его идеологические принципы превалируют над профессиональной этикой: «Я принимаю правило: против воли человека не следует делать ничего для него; свобода выше всего, даже и жизни» [там же: 294]. Его роль врача в случае с Катей во многом символична и вписывается в схему спасения женщин мужчинами в прямом и переносном смысле (ср. спасение Веры из «подвала» ее семьи Лопуховым; спасение Рахметовым, изучавшим сначала естественные науки, а затем филологию, молодой вдовы, которую понесла лошадь; освобождение самим Кирсановым проститутки Насти Крюковой от развратной жизни).

Распределение ролей «спасатель»/«спасенный» и «врач»/«пациент» по гендерному признаку (как мужчина/женщина соответственно) несколько подрывает феминистскую направленность романа. Так, один из ранних критиков романа, радикал Николай Шелгунов, негативно оценивал Веру Павловну как образец эмансипированной женщины именно потому, что ее неоднократно спасают персонажи-мужчины [Drozd 2001: 17]. Ассоциация научного подхода и медицинского авторитета с мужественностью была заметна в трудах французских натуралистов того времени: в частности, у Эмиля Золя, как отмечает Э. Байфорд:

…образ «научного наблюдателя» и идеал научного «стиля» систематически почитаются за мужественность. Образ врача, который становится популярным персонажем эпохи, имел схожие коннотации. У Чернышевского он сочетается с ролью учителя и освободителя [Byford 2003: 219].