Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Скоро у Лопухова явилось предположение: причина ее мыслей должна заключаться в том обстоятельстве, из которого произошел ее сон. В поводе к сну должна находиться какая-нибудь связь с его содержанием. <…> Лопухов стал пересматривать свой и ее образ жизни, и постепенно все для него прояснялось. <…> Особенно загадочного тут нет ничего. От этого было уже очень недалеко до предположения, что разгадка всего – ее сближение с Кирсановым, и потом удаление Кирсанова. <…> Через какие-нибудь полчаса раздумья для Лопухова было ясно все в отношениях Кирсанова к Вере Павловне [там же: 177–178].

В своем решении Лопухов также использует научный метод: когда на следующий день он посещает Кирсанова и убеждает его возобновить свои визиты, он делает это для того, чтобы экспериментально проверить свою вторую гипотезу, надеясь, что присутствие Кирсанова поможет Вере Павловне осознать истинный объект ее привязанности. Именно так и происходит, и эксперимент удается, как и в случае с любовной болезнью Кати Полозовой.

Следует, однако, учитывать, что эпистемология ученых в романе Чернышевского не сводится к чистому теоретизированию, а опирается также на опыт. Хотя, согласно распространенному мнению, Чернышевский ценит теорию превыше жизни (эту точку зрения, впрочем, уже оспорил Дрозд), само противопоставление теории и жизни не выдерживает критики, поскольку теории писателя всегда проверяются экспериментально, а экспериментальный метод по определению в значительной степени опирается на данные опыта. Бернар отмечает, что французское слово «expérience» (а также русское «опыт») охватывает и жизненный опыт, и эксперимент:

Слову опыт мы дадим в опытной медицине тот же общий смысл, какой оно сохраняет повсюду. Ученый каждый день научается опытом; посредством опыта он постоянно улучшает свои научные идеи, свои теории, исправляет их, чтобы привести в согласие все с бóльшим и бóльшим количеством фактов, и таким образом более и более приблизиться к истине [Бернар 2010: 15].

Чернышевский, по сути, не сводит умственные усилия Лопухова по расшифровке сна своей жены к чистой теории, но подчеркивает роль опыта в этом процессе. Лопухов берется за исследование чувств Веры Павловны в надежде, что, будучи старше и опытнее ее, он сможет лучше их понять. После успешного результата рассказчик отмечает, что теория Лопухова «дает безошибочные средства к анализу движений человеческого сердца <…>. Правда и то, что теория эта сама-то дается не очень легко: нужно и пожить, и подумать, чтоб уметь понять ее» [Чернышевский 1939–1953, 11: 178]. Рассуждения героев и их подход к действительности по своей сути остаются научными, но это «новая наука» XIX века, которая, как отмечает М. Кац, «поставила опыт – т. е. наблюдение и эксперимент – в качестве основы и конечной проверки всех знаний» [Katz 1988: 63]. Эта научная революция, как предполагает Кац, породила радикально новое понимание научного знания – «воспринимаемого как процесс открытия, бесконечный поиск, бессрочная революция» [там же]. Однако версия «новой науки», предлагаемая Чернышевским, с предсказуемым успехом экспериментов и относительно безболезненным и прямым путем к истине не предусматривает возможности для подлинного проявления спонтанности человеческого опыта.

* * *

Таким образом, в романе «Что делать?» Чернышевский включает древний топос любви как болезни в свою социальную программу, направленную на равенство полов и освобождение женщин. Одна из его стратегий в продвижении этой программы – стратегия, которую он разделял с другими сторонниками женской эмансипации, – заключалась в том, чтобы опровергнуть биологическую основу гендерных различий, а вместе с ней и физиологическую природу любовной болезни. В результате, как мы видели, чисто психологическая интерпретация и психологическое лечение этой болезни преобладают над более научным и медикализированным подходом.