Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

В «Войне и мире», описывая болезнь Наташи Ростовой после ее неудачной попытки сбежать с Анатолем Курагиным, Толстой открыто высмеивает тщетные попытки врачей поставить диагноз и вылечить героиню и настаивает на том, что жизнь, в частности жизнь человека с ее уникальностью и безграничной сложностью, не укладывается в ограничения прокрустова ложа обобщающей и классифицирующей научной мысли:

Доктора ездили к Наташе и отдельно, и консилиумами, говорили много по-французски, по-немецки, и по-латыни, осуждали один другого, прописывали самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та болезнь, которою страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которою одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанную в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений страданий этих органов. Эта простая мысль не могла приходить докторам (так же как не может прийти колдуну мысль, что он не может колдовать), потому что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому что за то они получали деньги… [там же, 11: 66][319]

Как и Чернышевский, Толстой использует мотив консилиума и разоблачает бессилие врачей, скрывающееся за маской специализированной иностранной терминологии. Лечащий врач в «Войне и мире» несколько лучше разбирается в ситуации, чем его коллега из «Что делать?» – он признает, что расстройство Наташи носит в основном «нравственный» характер, но оказывается так же беспомощен[320]. Фактически, несмотря на правильную оценку психологического источника состояния героини, он применяет внешние методы физиологии (если использовать парадигму Юркевича) в своем подходе к ее болезни:

Доктор ездил каждый день, щупал пульс, смотрел язык и, не обращая внимания на ее убитое лицо, шутил с нею. Но зато, когда он выходил в другую комнату… он, принимая серьезный вид и покачивая задумчиво головой, говорил, что хотя и есть опасность, он надеется на действие этого последнего лекарства, и что надо ждать и посмотреть; что болезнь больше нравственная, но… [там же: 68]

Это отпирательство, это «но», за которым следует многоточие – авторская пунктуация, – показательны: даже если болезнь в основном психологическая, врач все равно лечит ее лекарствами, потому что умеет работать с человеком только как с биологическим организмом. Пропуск буквально соответствует тому, что Мертен называет «диагностическим пробелом», поскольку обнажает недостаток знаний врача и символизирует некомпетентность медицины в лечении Наташи[321].

Парадоксально, но при всей своей физиологической направленности медицина, как показывает Толстой, играет роль плацебо – психологического средства преодоления болезни; осмотры и назначения врачей лишь обеспечивают структуру и рутину, необходимые родственникам для того, чтобы чувствовать себя активно вовлеченными в процесс выздоровления Наташи. Однако в конечном итоге героиня поправляется вопреки медицине. Но, в отличие от случая Кати в «Что делать?», героине Толстого не требуется чудесного вмешательства особо проницательного специалиста. Исцеление Наташи, хотя и спровоцированное внешним опытом, происходит изнутри, благодаря ее собственной способности примириться с болезненными событиями прошлого: