Феномен российских маньяков. Первое масштабное исследование маньяков и серийных убийц времен царизма, СССР и РФ

Помимо этого, [у России и США] очень большие отличия в криминалистических и иных методах розыска. Когда мы с коллегами приезжали [в США], честно, мягко говоря, удивлялись, как можно было так долго искать убийцу в городке с населением условно в 50 тысяч человек. Не хочу подвергать критике западных коллег, но у них гораздо более слабая разыскная школа. По большей части у них все строится на ДНК и отработке связи. Они в основном «выезжают» на отличной криминалистической технике, ее возможностях, базах ДНК. У нас тоже, конечно, это есть, но в стадии развития. У них же техника и базы отработаны до мелочей, но нет школы розыска, нет накопленного опыта, нет такой работы «в полях».

ЛАРИСА ГУСЕВА, АДВОКАТ:

– На Западе раньше, чем в странах бывшего соцлагеря, признали существование проблемы [серийных маньяков], и у них больше наработок по тому, как их вычислять и выявлять. Помимо расследования преступлений, основная функция правоохранительных органов – это профилактика преступлений. Возможно, исходя из того, что [силовики на Западе] более в этом просвещенные и больше изучают проблему [маньяков], поэтому, может быть, у них лучше получается профилактика.

У нас – что в Российской империи, что в СССР, что в первые постсоветские годы – большая часть оперативной работы строилась на агентурном аппарате, то есть на доносах. У каждого опера были засекреченные агенты, которые получали определенную мзду за свою работу. Не обязательно они на кого-то «стучали». Агент был, как правило, из «воровской» среды, и он понимал, кто, что и как. С ним общались на равных. А в середине 1990-х денег не стало хватать и на ментов, не говоря про агентов. И про них все забыли. Агентурная сеть сильно развалилась. И это очень ярко показано, как ни смешно, в первых сериях сериала «Улицы разбитых фонарей». Там персонаж актера Нилова – оперативник Ларин – брал заводную курочку, заводил ее и писал от имени вымышленного агента Цыплакова информацию, которую добыл в результате опросов и допросов.

На Западе, поскольку у них технологический прогресс был гораздо масштабнее, чем у нас, вероятно, было больше возможностей что-то выяснять именно экспертным путем.

АННА КОШЕВАЯ, БЫВШИЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ

– Существует разница в криминологических и иных методиках розыска маньяков в России и развитых странах. Например, в Великобритании есть частные криминалистические лаборатории, которые работают и для полиции, и для потерпевших или даже обвиняемых. У них комплексный подход, не такой, как у нас. У нас назначают экспертизу, отправляют эксперту, он толком ничего не знает – смотрит, например, есть ли кровь на трупе или нет, и ничего в комплексе. В той же Великобритании имеется множество возможностей работы, например, с микрочастицами – там не так, как у нас, все разрозненно. И только если следователь грамотный, он может сопоставить все детали и изучить их.

Статистика – это очень противоречивая наука, там используются всевозможные коэффициенты и так далее[93].

А чистая статистика – это в том числе приговоры, вступившие в силу, где с точки зрения закона все доказано. Поэтому, конечно, нужно создавать общие базы [обвиняемых], которые упрощают расследование и выявление. С моей точки зрения, необходимо биологическую экспертизу преобразовать в генетическую. Так как биологическая экспертиза не идентифицирует преступника и не может являться доказательством – нет идентификации лица. Идентификация – это дактилоскопия и генетика. Генетика (генетическая экспертиза) – в нашей стране не так широко используется, а за границей ее стали применять и совершенствовать гораздо раньше.